Хозяйка скандального салона "Огонек" 3 - Марика Полански

— М-м-м — Он поднял взгляд поверх моего плеча, глядя куда-то за мою спину. — Полагаю, если у президентши Теплтон возникли проблемы с нечистью, то это проблемы само́й президентши и нечисти. И мои сотрудники не имеют к этому никакого отношения. Особенно если все неприятности происходят в рабочее время, когда сотрудники у меня на виду.

— Спасибо, — я облегчённо выдохнула и искренне улыбнулась.

Рэйвен коротко кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

Оставшись одна в новом кабинете, я опустилась в кресло за столом и положила руки на гладкую столешницу.

«Ну вот, — подумала я, глядя на папку. — Теперь ты официально работаешь на дракона. Поздравляю, леди Миррен. Блестящая карьера».

Однако, несмотря на сарказм, внутри затеплилась искорка надежды. Во всяком случае, у меня появилась тихая и надёжная гавань, где можно переждать бурю. И невзирая на весь скептицизм по отношению к действиям Рэйвена и к нему самому, в глубине души я почувствовала благодарность ему за эту возможность.

Глава 6.6

Капитан «Серебряной Чайки» явился ровно в полдень — с той самой пунктуальностью, которая свойственна либо марундийцам, либо людям, настолько запуганным, что они готовы явиться за час до назначенного времени и стоять под дверью, дрожа от нервов.

Стук в дверь был настолько тихим и неуверенным, что я сначала решила: это просто скрипнула половица в коридоре. Но стук повторился.

— Войдите! — позвала я, откладывая в сторону список капитанов и старших офицеров флота ван Кастера.

Последние полчаса я пыталась запомнить хотя бы треть имён из этого внушительного перечня, но мозг категорически отказывался сотрудничать. После пятнадцатого «капитана Такого-то с судна Непроизносимое» имена слились в кашу, а я всерьёз задумалась: а не проще ли всех называть «капитан»? Авось не обидятся.

Дверь тихонько приоткрылась, словно за ней был не закалённый морской волк, а пряталась застенчивая барышня на первом балу. В щель просунулась голова, и я едва сдержалась, чтобы не присвистнуть от изумления.

Голова оказалась загорелой до цвета старого красного дерева, изрытой морщинами глубже, чем фьорды Северных земель. Седая борода, заплетённая в косичку, свисала почти до груди. А серые глаза смотрели на меня с таким выражением, будто их владелец ожидал увидеть не хрупкую ведьму с тростью, а трёхголовую гидру с горящими глазами.

— Это… — голос у владельца головы оказался на удивление хриплым, будто он проглотил наждачную бумагу и запил её ведром морской воды, — это здесь со всякой чертовщиной помогают?

«Нет, здесь кружок по вязанию носочков для бездомных гномов», — чуть не выпалила я, но вовремя прикусила язык.

— Здесь, — доброжелательно ответила я и жестом пригласила войти. — Проходите, капитан…

— Бартон, миледи, — он, наконец, решился переступить порог и снял истёртую шляпу, которую тут же принялся мять в узловатых руках размером с небольшие окорока. — Элайджа Бартон. Капитан «Серебряной Чайки».

Он втиснулся в дверной проём — высокий, широкоплечий, с руками, способными свернуть шею не только быку, но и небольшому дракону. Одет был просто, но добротно: тёмная суконная куртка с потёртыми локтями, грубая рубаха цвета застиранного неба, кожаные штаны и потёртые сапоги, повидавшие столько портов, что им впору было писать мемуары.

От капитана Бартона несло целым букетом ароматов: солёная морская вода, смола, которой конопатят корабли и табак не первой свежести. Мой нос сморщился от этого богатства запахов, но я героически сдержалась, чтобы не зажать ноздри пальцами.

Такие мужчины, как правило, не боялись ничего и никого. Ни штормов, способных переломить мачты как спички. Ни пиратов с их чёрными флагами и «Весёлыми Роджерами» и ещё более весёлыми пушками. Ни морских чудовищ, которые, говорят, иногда утаскивают целые суда на дно.

Но сейчас этот самый закалённый бурями капитан стоял передо мной и нервно переминался с ноги на ногу, как провинившийся школяр перед грозным директором.

— Присаживайтесь, капитан Бартон, — я выразительно указала на кресло для посетителей, молясь, чтобы оно выдержало габариты гостя. — Чаю? Или что покрепче?

— Н-не откажусь, — он с величайшей осторожностью опустился в кресло, которое под его весом жалобно, почти умоляюще заскрипело.

Я медленно встала, стараясь не выдать, как ноет левая нога, и взяла с подноса пузатый чайник. Ароматный чай полился в фарфор с тихим журчанием.

— Печенье? — предложила я, пододвигая тарелку с выпечкой, которую предусмотрительно принёс Элан полчаса назад.

Капитан Бартон покачал головой, но чашку взял обеими руками и сделал такой большой глоток, что я всерьёз испугалась: не ошпарился ли бедолага? Но нет, видимо, годы в море приучили его пить обжигающие напитки не морщась.

— Итак, — сказала я, устраиваясь обратно за столом и складывая руки перед собой, — что привело вас ко мне, капитан Бартон?

Он нервно сглотнул, и кадык дёрнулся под загорелой кожей.

— Видите ли, миледи… э-э… госпожа… — он растерянно замялся, не зная, как ко мне обращаться.

— Леди Эвелин.

— Леди Эвелин, — с облегчением выдохнул Бартон. Затем шумно втянул воздух через нос, явно собираясь с духом, и затараторил: — Значит, так. У меня сны странные. Каждую ночь, как закрою глаза — хрясь! — и понеслась! Снится мне женщина в белом платье. Стоит на самом носу моего корабля и машет рукой. Медленно так машет, будто прощается. Или, наоборот, зовёт. А за ней — туман. Густой, чёрный, мерзкий. Такой, что аж жуть берёт. И корабль плывёт прямо в него. А я бегу, ору, чтобы разворачивались, но никто меня не слышит. Будто я невидимка какая.

Он сглотнул, и чашка в его руках предательски задрожала, расплёскивая чай на блюдце.

— А потом я просыпаюсь и чувствую холод. Не обычный, как от мороза или ветра. А такой, знаете, внутренний. Ей-ей, будто кто-то мёртвый коснулся меня. Прямо вот здесь, — он провёл рукой по груди. — И запах. Боги, какой запах! Тухлятина, гниль, водоросли, от которых выворачивает наизнанку.

Капитан поставил чашку на блюдце с таким грохотом, что я вздрогнула.

— Команда говорит, что я по ночам ору как резаный. Матросы пугаются и не хотят выходить в ночную вахту. А один юнга вообще сбежал с корабля, едва мы причалили в Миствэйле. Сказал, что на про́клятом судне больше ни ногой.

Бартон провёл ладонью по изрытому морщинами лицу. Пальцы едва заметно дрожали.

— Тридцать лет в море хожу. Видел шторма, что мачты ломали,