Песня о любви - Эль Кеннеди

— Я делал тебе одолжение.

— Ты унизил меня! Ты унизил Дэйва. Ты никому не делал одолжение. Ты просто хотел поиграть в альфа — самца и устроить истерику.

Я сжимаю кулаки.

— Я пытался о тебе позаботиться. Ты бы пожалела об этом.

Её смех сочится неверием.

— Не тебе решать, о чём я буду жалеть, а о чём нет. Ты себя слышишь?

— Мы с тобой поцеловались прошлой ночью, — грубо говорю я, чувствуя, как бешено колотится сердце. Я не могу сдерживать эмоции, когда нахожусь рядом с этой женщиной. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что меньше, чем через сутки ты вдруг решила, что хочешь кого — то другого?

Её глаза сужаются.

— Так вот в чём дело. Это не обо мне. Это о тебе. Тебе не нравится мысль о том, что меня может привлекать кто — то, кроме тебя.

У меня дёргается челюсть.

— Нет, дело не в этом.

— Да, в этом. Ты не мог вынести мысли о том, что сегодня вечером я буду с кем — то другим. Просто признай это. Вот почему ты ворвался и все испортил. Потому что ты ревновал. Потому что этот поцелуй задел тебя так же сильно, как и меня.

Я скрежещу зубами, полный решимости не поддаваться на провокацию. Это то, чего она хочет. Она хочет, чтобы я сдался. Чтобы прижал её к стене и снова поцеловал.

И чтобы на этот раз мы не остановились на одном поцелуе.

— Ладно. Плевать. — Я раздражённо выдыхаю. — Очевидно, сегодня вечером нам больше не о чем говорить. И мне нужна чертова сигарета.

Глава 24. Блейк

Уайатт Грэхем не следует правилам

Мне требуется почти пятнадцать минут, чтобы успокоиться. Все это время я расхаживаю по спальне, напоминая себе, что задушить его до смерти — не лучшая идея. Тюрьма мне точно не понравится. И хотя унижение, которое я пережила сегодня, все еще кипит в моей крови, я испытываю и удовлетворение.

Потому что я это увидела.

Трещину в его броне.

Сегодня он ревновал, а мужчины ревнуют, только когда по — настоящему что — то к тебе испытывают. Я почувствовала это, когда он меня поцеловал, но сегодняшний вечер только укрепил меня в этом мнении. Он может сколько угодно оправдываться, но теперь мне все ясно. Уайатт заботится обо мне гораздо больше, чем показывает.

Ты не такая. Это я такой.

Его слова не выходят у меня из головы. Я не понимаю. Почему он так предан этой истории о бабнике, которую сам же и придумал? Что, по его мнению, произойдет, если он признается, что ему действительно кто — то небезразличен?

Когда последние остатки гнева утихают, я натягиваю свитер и выхожу из спальни.

Я нахожу его в шезлонге: он сжимает в пальцах сигарету и смотрит на луну. На улице на удивление тихо. Обычно здесь стоит звонкое жужжание комаров, но сейчас слышен лишь редкий шелест деревьев.

— Мне кажется, или все комары куда — то пропали? — бормочу я.

Уайатт выпускает облачко дыма.

— Может, Дарли засосала их в озеро.

Улыбка трогает мои губы, что только бесит меня. Он не имеет права заставлять меня улыбаться, особенно после того, что устроил наверху.

Вместо того чтобы сесть, я нависаю над ним, скрестив руки на груди.

— Итак, — говорю я.

Он делает последнюю затяжку, затем наклоняется, чтобы потушить бычок. Когда он встречается со мной взглядом, я ожидаю увидеть тот же гнев, что и раньше. То же негодование.

Но всё, что я вижу — это раскаяние.

— Я облажался, — говорит он.

Я напряженно киваю.

— Верно.

— Я превратился в одержимого, сумасшедшего пещерного человека.

— Это тоже верно.

— Я судил и относился к тебе как к ребёнку.

— Очень хорошо.

Уайатт давится смехом.

— О, отвали со своим строгим учительским тоном.

Моё суровое лицо тает. Я больше не могу сдерживаться. Вздохнув, присаживаюсь на краешек его шезлонга. Когда он сдвигается, освобождая для меня место, я невольно вспоминаю, как мы болтали до рассвета. Интересно, вспоминает ли он об этом.

— Мы вместе встречали рассвет, Блейк.

Значит, вспоминает.

— Знаю, — говорю я.

— Это ненормально.

— Ну, нет ничего нормальнее, чем восход солнца.

Он проводит рукой по волосам. Он нервничает.

— Мне нужна ещё одна сигарета.

Прежде чем он успевает потянуться за пачкой, я хватаю его за руку и удерживаю на месте. Чувствую прилив тепла, когда он перестает ерзать. На несколько секунд он замолкает. Я вижу, как дергается его кадык, когда он сглатывает.

— Я не пытался тебя защитить, — говорит он. — Ты была права — я ревновал. Я хотел, чтобы он перестал тебя трогать.

Ощущение тепла в моей груди усиливается.

— Я знаю.

— Я ненавижу то, что он прикасался к тебе. Меня бесит, что твои руки были у него в штанах.

— До этого не дошло. Кто — то помешал, — напоминаю я ему, многозначительно глядя на него.

Его губы слегка изгибаются.

— Да, и я не жалею об этом.

— Погоди, то есть мы не извиняемся? — весело спрашиваю я.

— Мы приносим извинения за то, что перебили тебя, вели себя как придурки и сказали, что ты не знаешь, чего хочешь. — Его улыбка становится самодовольной. — Но мы не извиняемся за то, что были счастливы от того, что его член никогда не соприкасался с тобой.

Я смеюсь.

— Ладно. Справедливо.

Он снова смотрит на луну, и я следую за его взглядом. Луна такая чистая и яркая, что по ней можно вести лодку, не включая фары. И всё же эта мысль пугает.

— Я бы сейчас побоялась выходить на лодке, — признаюсь я.

Он моргает от резкой смены темы.

— В смысле?

— Дарли. Она в это время тайком уплывала встречаться с Рэймондом у дерева для секса. А я бы, наверное, испугалась. А вдруг что — то случится? Лодка наткнётся на бревно, и я упаду за борт? Что, если я утону, и никто даже не узнает, что я вообще была на озере?

— Жутко.

— Знаю. — Я замолкаю. — Должно быть, секс был очень хорош.

Уайатт фыркает.

— Ну, на озере Тахо даже есть культовая достопримечательность в честь их траха.

Я смеюсь, но смех застревает у меня в горле, когда я вижу его серьезный взгляд. Внезапно я начинаю смущаться.

— Твой бывший — идиот, Блейк. И он манипулятор.

— Что? — удивленно спрашиваю я.

— Он изменил, потому что хотел изменить. Потому что хотел секса. Потому что хотел волнения и остроты, а теперь он выворачивает это так, будто ты причина, по которой он это