Лотос и роза - Марья Зеленая

— Цоу! Цоу! Чэ!

Они ринулись обратно в сампаны — толкаясь, спотыкаясь о тела. Весла забили по воде — панически, не в такт.

Туман поглотил их за секунды. Остался только плеск, который быстро затих.

Лян не преследовал их. Просто стоял, опираясь на шест. Грудь тяжело вздымалась и опускалась.

Виктория вышла из-под навеса на дрожащих ногах.

«Мы спасены».

Но в груди разливалось не только облегчение. Что-то теплое, опасное. Восхищение воином. Его мастерством. Спокойствием посреди смерти.

Лян повернулся к ней. В глазах — не триумф, а усталость.

— Все кончено, — тихо сказал он.

Капитан спустился с кормы, где прятался во время боя, и подбежал к Ляну. Поклонился в пояс. Бормотал быстро, благодарно. Кланялся снова и снова.

Матросы подошли следом. Тоже бормотали слова благодарности, один даже упал на колени.

Пассажиры боязливо выползли из-под навеса. Крестьяне отвешивали поклоны, сложив руки перед собой. Старуха что-то выкрикивала, показывая на небо. Женщина с младенцем плакала, вновь и вновь повторяя: «Зя-зя… зя-зя» — «спасибо», наверное.

Лян стоял посреди этого, явно не зная, куда деться от свалившейся славы. Кивнул — коротко, неловко — и отступил под навес.

Капитан отдал команду. Матросы начали скидывать тела за борт. Всплеск. Еще один. И еще. Трупы исчезали в мутной воде.

Раненого пирата — того, что истекал кровью из культей — тоже сбросили за борт. Его подняли, и Виктория услышала слабый стон, оборвавшийся, когда вода сомкнулась над ним.

Она отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Тела матроса и пассажира — тех, кто погиб, защищая джонку — осторожно завернули в циновки и отнесли на корму.

Выдраив палубу, матросы сели за весла. Судно качнулось, заскрипело и двинулось в путь.

Вечером пристали к берегу и похоронили погибших.

Тела вынесли на холм, выкопали две неглубокие могилы. Капитан зажег три палочки благовоний и воткнул их в землю. Затянул монотонную молитву.

Пассажиры бросали в могилы горсти земли — один за другим, молча, с опущенными головами.

Виктория тоже бросила. Ком был холодным и мокрым в руке.

Капитан затушил благовония, пробормотал последние слова и кивнул — все. Ямы быстро засыпали. Сверху выложили небольшие холмики из камней — чтобы духи знали: их похоронили по-человечески, как смогли.

Джонка отчалила в темноте.

* * *

Луна поднялась над рекой, звезды усеяли небо как россыпь драгоценных камней. Джонка стояла на якоре, покачиваясь на легких волнах. Тихо скрипели снасти.

Виктория лежала под навесом и не могла уснуть.

Мысли не давали покоя. Бой. Пираты. Лян посреди окровавленной палубы с шестом в руках. Его взгляд — спокойный, усталый. Что-то теплое разливалось в груди при мысли о нем. Не просто благодарность за спасение. Что-то еще. Что-то, от чего щеки горели в темноте.

Она встала, стараясь не разбудить соседей, и вышла на палубу.

Лян стоял у борта, глядя на реку. Будто почувствовав ее присутствие, он обернулся через плечо.

— Простите. Я не хотела мешать, — пробормотала Виктория.

— Вы не мешаете. Не спится?

Она покачала головой.

— Там душно. И дедушка храпит.

Лян чуть заметно улыбнулся.

— Да. Храпит он громко.

Она подошла, остановилась рядом с ним у борта.

Река под луной. Серебряная дорожка, мерцающая на темной воде. Тишина наполняющая пространство.

— Красиво, — протянула Виктория.

— Да, — ответил Лян.

Молчание. Но странное — будто слова не нужны. Будто присутствия рядом достаточно.

Виктория собралась с духом:

— Спасибо. За то, что спасли нас сегодня.

— Я делал, что должно, — ответил Лян.

— Где вы научились так сражаться?

— В монастыре. В горах Лофушань, недалеко от Кантона.

— В монастыре?

— Да. После смерти Мэйхуа я отправился в монастырь. Настоятель спросил, зачем я пришел. Я сказал: хочу быть сильным, чтобы защищать тех, кто не может себя защитить.

Он крепче стиснул борта.

— Четыре года я учился. Боевые искусства, владение посохом, мечом. Обычно этому обучаются с раннего детства, я же начал в шестнадцать. Слишком поздно, чтобы стать настоящим мастером.

— Но сегодня вы сражались как мастер, — возразила Виктория.

Лян промолчал.

Канаты поскрипывали, вода плескалась о борта. Он поднял голову и посмотрел на луну — круглую серебряную монету на черном бархате неба.

— В Англии такая же луна? — спросил он.

— Да, — улыбнулась Виктория.

— Скучаете по дому?

Она задумалась. Скучает ли?

По туманному Манчестеру, по воскресному звону колоколов, по зеленым холмам за городом, куда они ездили на пикники, когда отец еще был богат… Может быть, немного.

Но по той жизни — нет. Сплетни, чаепития, показная благопристойность...

— Соскучилась по маме, — наконец ответила она. — Интересно... что бы она сказала на то, что я сбежала от мужа?

Лян взглянул на нее.

— Она бы одобрила. Вы спасли свою жизнь.

— Не знаю, — вздохнула Виктория. — Она всегда говорила: женщина должна терпеть. Брак — это священный долг.

— Но ваш муж бил вас, — возразил Лян.

Виктория усмехнулась.

— Мать сказала бы: «Значит, ты дала повод»... Три года я так и думала. Что это я недостаточно хороша. Что если бы я старалась больше... — Осеклась. — Даже сейчас, когда знаю правду, этот голос все еще звучит в голове.

Лян резко выдохнул — короткий, гневный звук.

— Вы не виноваты. Никто не виноват в том, что другой человек слаб духом. Ваш муж бил вас не потому, что вы «дали повод». Он бил, потому что мог. Потому что он трус, который поднимает руку только на того, кто не может ответить. Это его вина. Не ваша.

Такие простые слова. А она три года доходила до той же мысли — медленно, в одиночку, через боль. Горло сжалось, слезы потекли по щекам. Виктория быстро вытерла их ладонью, но новые уже катились следом.

Лян замер. Протянул было руку — и остановился на полпути.

— Простите. Я не хотел вас обидеть.

Она покачала головой — резко, почти сердито.

— Нет… Вы сказали правду. Именно поэтому… больно.

Лян опустил руку. Снова повернулся к реке.

Внутри Виктории вдруг что-то проснулось — теплое, светлое, ослепляющее.

Не думая, она просто шагнула ближе. Накрыла ладонью его руку, лежащую на перилах борта.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За все.

Лян взглянул на нее — долго, серьезно. Потом медленно перевернул ладонь под ее рукой. Их пальцы переплелись. Его — длинные смуглые, ее — тонкие бледные. Идеально совпали,