Лотос и роза - Марья Зеленая

— Боитесь? — осторожно спросил он.

Виктория замерла. Палочки застыли на полпути ко рту. Опустила их обратно в миску.

— Боюсь, — она подняла взгляд. — Но вернуться боюсь еще больше.

Лян стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Сколько же она вытерпела из-за этого рыжего дьявола!

— В Нанкине вы будете в безопасности, — твердо сказал он. — Там он вас не найдет.

— Расскажите мне про Нанкин, — она чуть подалась вперед. — Каково там?

Лян помолчал. Нанкин не был раем — он это знал. Но выхода у нее нет.

— Это город-крепость. Высокие стены, ворота закрываются на ночь. Вход только по пропускам. Внутри — строгий порядок.

Виктория слушала, стиснув палочки в руках.

— Опиум, алкоголь, азартные игры запрещены, — продолжал Лян. — За нарушения строго наказывают, могут даже казнить.

— Звучит... сурово.

— Да… Но есть справедливость. Никто не голодает — людям раздают рис. Мужчины и женщины равны — все братья и сестры перед Небом.

Виктория задумалась. Потом неуверенно спросила:

— Кажется, вы упоминали, что мужчины и женщины... живут раздельно?

— Да. Мужчины в своих лагерях. Женщины в своих. Даже супруги не могут жить вместе.

Она слегка побледнела.

— То есть… я буду там одна?

— В женском лагере. С другими женщинами. — Лян увидел страх в ее глазах и поспешил добавить: — Но, возможно, Робертс вам поможет. Я попрошу.

— Миссионер? — в ее голосе появилась слабая надежда.

— Он уважаемый человек — учит английскому некоторых командиров. Быть может, он возьмет вас под защиту.

Виктория выдохнула, ее плечи немного расслабились.

— А что я буду там делать? — тихо спросила она.

Лян задумался.

— Вы знаете английский. Можете учить других. Или помогать в женских бараках. Думаю, вам найдут работу по плечу.

— Хорошо. Я постараюсь быть полезной.

Лян посмотрел на нее — хрупкая, уставшая, в чужой одежде. Но в глазах горел огонек, который не погас.

«Выстояла. Не сломалась».

Они доедали молча. Напряжение отпускало, словно развязался узел, туго стягивающий грудь.

Виктория подцепила последний кусочек утки, поднесла ко рту. Откусила. Капля соуса осталась на нижней губе — маленькая, блестящая бусинка в свете фонаря.

Лян смотрел. Не мог оторваться.

Губы — нежные, чуть припухшие от горячей еды, розовые, как лепестки персика в утренней росе. Он представил, как протягивает руку — медленно стирает эту каплю, а потом… касается самих губ.

«Не смей!»

Виктория заметила его взгляд. Замерла. Посмотрела на него — вопросительно наклонив голову.

Лян отвел глаза, сделал глоток. Горячий чай обжег язык, но он даже не поморщился.

Она вытерла рот тыльной стороной ладони. Капля исчезла.

Повисла неловкая тишина. Оба смотрели в свои пиалы, не поднимая глаз.

В дверь постучали. Лян вздрогнул, обернулся.

— Войдите.

Двое слуг втащили большое деревянное корыто, поставили за ширму в углу. Потом начали приносить ведрами горячую воду. Выливали в лохань, и от нее поднимался густой, влажный пар. Запахло травами — мята, хризантема, полынь.

Когда слуги ушли, Лян повернулся к Виктории.

— Мойтесь. Я подожду внизу.

Она подняла глаза, и них мелькнуло что-то детское, почти счастливое: возможность помыться горячей водой после шести дней на реке.

— Спасибо.

Лян вышел на галерею, оперся на перила. Закрыл глаза, подставляя лицо прохладному ветерку. Снизу тянуло дымом и жареными лепешками.

Короткая передышка. Завтра снова в путь.

И она рядом. Каждый день. Каждую ночь.

Он открыл глаза, посмотрел на колодец, залитый лунным светом. Тихо выдохнул и спустился вниз.

* * *

Время тянулось. Лян сидел в общем зале, пил чай. Вокруг гудели голоса постояльцев, гремела посуда, кто-то громко спорил о ценах на рис.

Наконец он встал. Бросил несколько медяков на стол и поднялся на второй этаж.

Постучал в дверь:

— Это я.

— Входите.

Лян вошел и застыл на пороге.

Виктория переоделась в чистую одежду. Расчесывалась, сидя на кане у стены.

Волосы блестели золотом в свете фонаря, струились по плечам словно вода в горном ручье. Она чуть откинула голову, открывая длинную шею — розоватую от горячей воды, как нефрит, тронутый утренним солнцем.

Дыхание перехватило. Что-то просыпалось внутри — глубокое, темное. Ци устремилась к даньтяню — средоточию жизни между пупком и пахом, наполняя низ живота тягучим теплом.

— Вода еще не остыла, — застенчиво улыбнулась Виктория.

Лян с трудом нашел голос. Хрипло выдавил:

— Спасибо.

Он больше не смотрел на нее — боялся, что не сможет отвести взгляд. Прошел за ширму. Над корытом все еще поднимался легкий пар.

Руки дрожали, когда он развязывал пояс, пальцы путались в узлах. Торопливо снял рубаху. Бросил на край ширмы — промахнулся. Рубаха упала, он поднял, снова повесил. Судорожно стянул штаны.

Прохладный воздух коснулся обнаженного тела — мурашки пробежали по спине, но внутри уже пылал другой жар.

Лян сел в корыто — неуклюже, резко, брызги плеснулись через край. Тело обволокло мягким теплом. Он провел ладонью по воде — медленно, чувствуя, как она скользит между пальцами

Как могли бы скользить между пальцами пряди золотистых волос.

Он сглотнул. Поднял глаза и обомлел.

Свет фонаря пробивался сквозь полупрозрачную ширму, превращая в театр теней.

Виктория все еще расчесывалась. Она подняла руку, чтобы провести гребнем по волосам, и тень груди чуть дрогнула — мягко, плавно, словно лотос качнулся на воде.

Лян видел только силуэт, но воображение рисовало картины.

Видел, как она сидела в этой воде — обнаженная, влажная, омывая себя. Как откидывала голову, и золотистые пряди, тяжелые от воды, струились по спине словно шелк.

Видел капли на ее шее, прозрачные, как роса, стекающие в ложбинку между ключиц. Видел, как одна такая капля задержалась на соске — дрожала, не решаясь упасть, будто последняя капля дождя на кончике ивового листа.

Напряжение разлилось по телу — горячее, густое, как расплавленный металл. Ян рвалось наружу, требующее хоть какого-то облегчения, жаждущее соединиться с ее инь.

Член затвердел до боли — жесткий, пульсирующий под водой.

Силуэт за ширмой двинулся — Виктория встала. Подошла к столику, положила гребень. Повернулась. Села на кан — грациозно, как журавль складывает крылья.

Лян резко отвернулся. Схватил мочалку, начал тереть кожу — жестко, яростно, будто хотел смыть не только грязь, но и это желание. Скорее. Нужно скорее закончить. Пока не потерял последние крохи контроля.

Выбрался из корыта