Лотос и роза - Марья Зеленая

— Покажите.

— Право же, не нужно…

— Если загноится, завтра не сможете идти.

Она смотрела на него какое-то время, потом отвела взгляд.

— Хорошо.

Лян опустился перед ней на колени. Она скинула туфлю и протянула ногу — не глядя на него. Щеки пылали, пальцы стиснуты в кулаки.

Он взял ее ступню в ладони.

И застыл.

Тонкие косточки, мягкая теплая кожа, немного влажная от пота. Он осторожно смахнул прилипшие к подошве травинки.

Им с Мэйхуа было лет по восемь. Как-то поздним вечером сестра потянула его за рукав. «Пойдем, что-то покажу». Они прокрались к родительской комнате, прильнули к краю ширмы.

Отец сидел на кане при свете свечи. Мать лежала рядом, прикрытая одеялом. Он держал ее ногу в руках — бережно, как держат хрупкий фарфор. И медленно, почти благоговейно гладил крошечную ступню, затянутую в шелковый башмачок.

Ляну вдруг стало неловко и жарко. Он потянул сестру назад. Она упиралась, но он одержал верх.

Потом он вырос — и узнал слова для того, что увидел. В винных домах, когда сидел и ждал нужного человека, часто слышал разговоры за соседними столами:

«У вдовы из третьего переулка ножки такие маленькие, три цуня, не больше! Я как следы на снегу увидал — у меня встал, хоть гвозди забивай».

Другой подхватывал, толкая локтем:

«А знаете певичку из чайного дома у Старого моста? Она как ножкой ступила, я чуть в штаны не выпустил прямо там».

«Эти крошечные ступни — чистый опиум для мужчины», — заключал третий.

Поэты же возвышенно воспевали:

«Золотые лотосы в три цуня, изогнутые, как серп молодого месяца, ступают по утренней росе — и весь сад замирает, лилии склоняют головы в почтении, а сердце влюбленного тает, как лед под дыханьем весны».

Сейчас же в его ладонях лежала ступня — такая, о которой ни один китайский поэт не сложил бы стихов.

Большая — по меркам, в которых он вырос. Никакого лотоса, никакого полумесяца — просто живая, неискалеченная нога. Ровные розовые пальцы, округлая пятка, естественный мягкий свод, горячий от долгого дня.

«Красивая», — неожиданно подумал Лян.

Он заставил себя перевести взгляд на подушечку под большим пальцем. Заноза сидела глубоко, кожа вокруг припухла и покраснела.

Достал иглу, протер рисовой водкой. Предупредил:

— Не двигайтесь.

— Хорошо, — отозвалась Виктория, все так же не поднимая глаз.

Он крепче перехватил ее ступню и осторожно подцепил занозу кончиком иглы.

Ее пальчики поджались — судорожно, непроизвольно. Лян ощутил, как ци горячей волной поднимается в животе. Стиснул зубы. Задержал дыхание, пытаясь погасить этот жар.

Заноза вышла с крошечной каплей крови.

Все.

Следовало отпустить ступню. Дело сделано — причина держать ее исчезла.

Но Лян не отпускал.

Большой палец медленно скользнул по подъему — от основания до щиколотки. Почти невольно.Почти — потому что какая-то его часть знала, что делает, и не останавливалась.

Круглая косточка под тонкой белой кожей. Пульс у лодыжки — сбивчивый, частый — отдавался прямо в ладонь.

Провел еще раз — медленнее, нежнее, будто проводил кистью по бумаге, оставляя невидимый след.

Виктория не отдернула ногу.

Лишь ее дыхание стало глубже — он слышал его, чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь.

Лян поднял взгляд.

Она смотрела на него. Щеки пунцовые, губы чуть приоткрыты. В потемневших глазах — то же самое, что бушевало в нем.

Пространство между ними натянулось как тетива боевого лука. Еще мгновение — и сорвется стрела.

Лян выпустил ее ступню — резко, будто коснулся раскаленного угля.

Встал, шагнул к заплечной раме, достал баночку с мазью.

— Помажьте. — Голос вышел хриплым. Поставил баночку на бревно рядом с ней. — Я разведу костер.

Пошел за хворостом — быстро, не оглядываясь. Занять руки. Занять голову. Все, что угодно, лишь бы не смотреть на нее.

За спиной послышалось тихое:

— Спасибо.

Он не ответил.

Примечание: Дорогие читатели, во многих предыдущих главах также появились иллюстрации

Глава 27. Ливень

Глава 27. Ливень

Виктория открыла глаза. Она лежала возле угасшего костра, свернувшись под накидкой, и первое, что почувствовала — холод, пробирающий до костей. Села, кутаясь в ткань, поежилась. Поискала глазами Ляна.

Он был там, на поляне, в серой утренней мгле.

Виктория застала его в движении — и не смогла отвести взгляд.

Он то уходил в низкую стойку — колено согнуто, другая нога вытянута назад — потом поднимался, разворачивался, и рука рассекала воздух по широкой дуге. То замирал на одной ноге, раскинув руки как крылья. То пригибался к земле, свернувшись, словно змея. Одно перетекало в другое с плавностью горной реки.

Виктория не знала, как это называется. Танец, упражнение, ритуал? Но это было прекрасно.

«Нет! Не смотри на него так!» — велела она себе.

Поздно. Вчерашнее воспоминание нахлынуло внезапно, горячо.

Его ладони на ее ступне. Сильные, теплые, с грубой лаской мозолей. Подушечки пальцев медленно скользят по лодыжке — невинно, почти случайно. Почти.

Она почувствовала это прикосновение снова — будто оно отпечаталось на коже навсегда.

А потом он посмотрел ей в глаза, и было в том взгляде что-то голодное, темное — то, чего она не видела раньше.

Воздух между ними накалился — еще секунда, и вспыхнул бы — но Лян резко отдернул руки. Отвернулся. И весь вечер больше на нее не смотрел.

Он завершил упражнение. Последний выдох, руки медленно опустились вдоль тела. Повернулся — и поймал ее взгляд.

В его лице мелькнуло смятение, которое он тут же задавил.

— Доброе утро, — сказал он, глядя куда-то мимо Виктории.

— Доброе… — выдохнула она в ответ.

Позавтракав, они двинулись в путь.

Шли молча. Лян впереди, Виктория следом. Тропа петляла между деревьями, спускалась в ложбины, карабкалась на холмы.

Виктория смотрела на его спину, на косу, что покачивалась в такт шагам.

Волосы на макушке отрастали с каждым днем. Он возвращается к своим. А она? Куда возвращается она?

«В Нанкине будет безопасно, Ричард не дотянется» — говорил он. Но что будет дальше — не говорил. И она не спрашивала, боясь услышать, что дальше —без него .

Небо было серым, словно день передумал наступать. Тучи наползали плотной стеной — тяжелые, с синеватым отливом. Воздух изменился: запах земли стал острее, сочная горечь травы ударила в нос. Ласточки с щебетанием проносились над самой тропой.

— Будет дождь, — пробормотал Лян.

После полудня небо совсем почернело. Ветер налетал порывами