Лотос и роза - Марья Зеленая

Виктория зябла. Накидка не спасала от холода, что забирался под ткань. Руки онемели. Она прятала пальцы в рукавах, тщетно пытаясь согреть.

Когда они поднялись на очередной холм — лысый, с черными остовами сгоревших деревьев и рощицами молодого бамбука — ливень обрушился стеной.

«Разверзлись хляби небесные» — всплыло откуда-то из воскресных уроков. Виктория никогда не понимала этого выражения по-настоящему. Теперь поняла.

Вода низвергалась потоком — сплошной массой, оглушительной, как водопад. Холод ударил так резко, что у нее перехватило дыхание. Одежда промокла до нитки.

— Виктория! — голос Ляна пробился сквозь рев дождя. Рука схватила ее за запястье. — Не отставайте!

Он потащил ее с тропы — в бамбуковую рощу, под сень стволов. Стало чуть тише: дождь дробился о листья, брызгами осыпаясь вниз. Но листва была редкой — молодые побеги почти без кроны — и вода находила дорогу сквозь нее без труда.

Гром прогремел так, что земля дрогнула под ногами.

Лян не останавливался, крепко сжимая ее руку. Виктория бежала вслепую — спотыкаясь, поскальзываясь на мокрой траве. Не слышала ничего, кроме собственного дыхания и дождя.

— Сюда! — крикнул Лян.

Впереди — в просвете между стволами бамбука — что-то темнело. Обгорелые стены, провалившаяся крыша. Храм. Или, скорее, небольшая часовня.

Вместо двери зиял пустой проем. Они влетели внутрь. К счастью, над одним из углов крыша еще держалась. Под ней было сухо.

Виктория схватилась за стену, пытаясь отдышаться. Вода ручьями стекала с нее на пол.

Когда сердце перестало колотиться о ребра, она огляделась по сторонам.

Каменный алтарь, покрытый мхом. Вместо статуи — пустой постамент. Сквозь щели в стенах задувал холодный ветер.

— Нам нужен огонь, — сказал Лян.

Он прошелся по храму. На полу темнели следы старых кострищ.

— Все, что могло гореть, давно сожгли, — с досадой пробормотал он.

Заглянув во все углы, Лян все же нашел несколько щепок. Выгреб из кострищ полуобгоревшие головешки. Достал палочки благовоний, завалявшиеся за алтарем.

Он сложил найденное в скудную кучу. Высек искру.

Трут занялся. Благовония вспыхнули с тихим треском, запахло сандалом. Потом, нехотя, загорелось дерево, но мокрые обломки больше дымили, чем давали огонь. Лян подкармливал пламя осторожно, по щепке, не торопя.

Виктория стояла, обхватив себя за плечи. Мокрая одежда вытягивала из тела тепло. Она протянула руки к костру, но это не помогло — слабый огонек почти не грел.

Лян поднял взгляд, посмотрел на нее. Встал, снова обошел храм. Остановился у обвалившейся части кровли, где балки лежали вперемешку с битой черепицей. Присел, сдвинул в сторону обломки.

Под завалом обнаружились две циновки — слежавшиеся, но почти сухие.

Он вытащил их, отряхнул от пыли. Одну постелил у костра, вторую развернул вдоль стены, как защиту от сквозняка.

— Садитесь, — сказал он. — Будет теплее.

Виктория села на циновку, притянула колени к груди. Мокрая одежда облепила кожу. Тело сотрясала дрожь.

Лян взглянул на нее и склонился над костром, раздувая огонь. Подбросил щепок. Пламя зашипело, слегка разгорелось, но снова утихло.

У Виктории стучали зубы, и чахлый огонек не помогал унять эту дрожь.

Лян глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

Подошел к Виктории, опустился перед ней на колено. Посмотрел прямо в глаза.

— Вы должны снять мокрую одежду, — тихо сказал он.

— Что? — опешила она.

— Мокрая одежда тянет тепло из крови. Ее нужно снять. Высушить у огня. Иначе холод доберется до легких.

Виктория ошарашенно смотрела на него.

— Я не могу... Это неприлично...

— Выбирайте: стыд или смерть, — отрезал он.

Встал, направился к заплечной раме, стоящей у стены.

— Я не буду смотреть.

Виктория сидела, уставившись на его спину. В голове билось сразу несколько мыслей:это неприлично, это необходимо, он не смотрит, но он здесь, и я умираю от холода, и он прав, он прав, он прав.

Неуверенно она потянулась к завязкам куртки. Пальцы онемели, узлы не поддавались, но кое-как развязала. Стянула куртку с плеч — тяжелую, напитанную водой. Потом остальное.

Осталась в нательном белье — тонкие штаны и короткий лиф на завязках, прикрывающий грудь и живот.

Обхватила себя руками и сжалась в комок, дрожа от холода и от стыда.

Пока она раздевалась, Лян достал из узла котелок. Наполнил водой из тыквы-горлянки, и поставил прямо на угли их маленького костра. Обложил с боков оставшимися щепками, нагнулся и осторожно подул.

Щепки задымились, но котелок придавил огонь — пламя под ним съеживалось, чахло. Тепла стало еще меньше, чем до того, как Лян поставил воду греться.

Спина, плечи, руки — холод добрался до всего разом. Виктория сжалась сильнее, но это не помогло.

Лян выждал несколько минут. Обмакнул палец в котелок. Разочарованно покачал головой.

Еще какое-то время он смотрел на нежелающий закипать котелок — затем повернулся к Виктории. Она попыталась унять дробь зубов, но не смогла.

Лян глядел на нее, и что-то происходило в его лице. Губы сжались, разжались. Мышца дернулась на скуле. Он опустил глаза, поднял снова.

Встал.

Взялся за ворот куртки, стянул через голову. Следом — рубаху.

Виктория с недоумением смотрела на него. Мысли ворочались вязко, словно в болоте.

— Что вы делаете? — пробормотала она.

— Собираюсь вас согреть.

Он сбросил штаны, остался в нижних — полотняных, до колен.

Подошел и лег на циновку спиной к Виктории.

— Прижмитесь ко мне.

Она посмотрела на его спину, золотистую в отблесках углей. Потом — на свои синие от холода руки. Затем снова на него.

Легла — на циновку боком.

Закрыла глаза. Открыла. Лежала неподвижно, чувствуя исходящее от него тепло — почти как жар от печи.

Придвинулась на дюйм. Остановилась. Еще.

Прижалась грудью к его спине.

Его тело было таким горячим, что из горла вырвался невольный всхлип.

Они лежали молча, слушая, как дождь барабанит по черепице. Виктория согревалась — спереди, где они соприкасались, но со спины тянуло сквозняком. Она прижалась крепче — и все равно, дрожь не уходила.

Лян почувствовал это — она ощутила, как напряглись его мышцы. Медленно повернулся к ней лицом. Их глаза встретились в темноте.

Рука легла на ее талию — вопросительно, осторожно. Мягко притянула к себе.

Виктория не сопротивлялась.

Он прижал ее к груди, и тепло окутало со всех сторон — спереди, где их тела соприкасались, сзади, где его руки обнимали ее, снизу, где их ноги переплелись.

Дрожь ушла незаметно — Виктория не поняла,