Лотос и роза - Марья Зеленая

— резко, неуклюже, схватился за край ширмы, чуть не уронил. Сорвал полотенце, начал вытираться. Лицо, грудь, пах — там задержался, грубым трением пытаясь унять возбуждение. Не помогло.

Бросил полотенце, взял чистую одежду. Натянул штаны — промахнулся одной ногой, чуть не упал. Застегнул куртку, завязал пояс — пальцы путались в узлах.

Вышел из-за ширмы. Не смотрел на Викторию — не мог. Боялся, что она увидит в его глазах то, что бушевало внутри.

— Я… скоро вернусь.

Не дожидаясь ответа, шагнул к двери. Рывком открыл. Вышел.

Почти бежал по галерее — прочь от комнаты, от нее, от искушения, которое больше не мог выносить.

* * *

Ночь была прохладной, воздух свежим, пахло рекой и землей. Луна стояла высоко, бледная, окруженная тучами.

Лян сел на бортик колодца в позу лотоса. Закрыл глаза.

Дыхание. Глубокое, ровное. Вдох через нос — считай до четырех. Задержка. Выдох через рот — считай до восьми. Пустота разума, как учили монахи.

«Не думай. Отпусти».

Но мысли не слушались. Образ возвращался — Виктория с распущенными волосами, золотые пряди, мерцающие в свете фонаря.

Вдох. Выдох. Жар в даньтяне не угасал.

Лян открыл глаза. Заглянул в бездонную темноту колодца.

«Шесть лет я держал клятву. Почему сейчас? Почему она?»

Память потянула назад.

Нанкин. Шесть лет назад.

Ляну двадцать. Только из монастыря — четыре года в горах Лофушань, четыре года медитации и боевых искусств. Тело закаленное, сильное. Разум выжженный горем: родители мертвы, Мэйхуа мертва, все, что любил, превратилось в прах.

Пришел в Нанкин весной. Город огромный, шумный, полный верующих и солдат. Небесное царство строилось на руинах старого мира.

Пришел, потому что слышал: тайпины борются за справедливость.

«Здесь я найду цель. Отомщу за Мэйхуа».

Церемония — в большом молельном зале у восточных ворот. Десятки новобранцев, все на коленях, головы склонены.

Воздух тяжелый — волнение, свечная гарь, запах множества тел. Впереди алтарь — таблички с заповедями, знамена с иероглифами «Небесноецарство».

Голос священника гремел, отражаясь от стен:

— Братья! Вы пришли служить Небесному Отцу, Небесному Старшему Брату Иисусу Христу и Небесному Младшему Брату — нашему вождю на земле!

Эхо прокатилось по залу.

— Вы пришли строить Царство Небесное на земле! Вы — воины света против тьмы династии Цин!

Десятки голов склонились ниже.

— Но служение требует чистоты! — Священник воздел руки к потолку. — Отречения от плоти, от соблазнов старого мира!

Он начал читать клятву — медленно, чеканя каждое слово:

— Повторяйте за мной. Я, воин Небесного царства...

— Я, воин Небесного царства... — подхватили новобранцы.

— Отрекаюсь от плоти. От желаний тела ради чистоты служения Небесному Отцу. Не прелюбодействую ни в делах, ни в мыслях своих. Воздержание до победы.

Лян повторял вместе с остальными. Слова выжигались в разуме будто клеймо.

Священник поднял руки выше, глаза горели фанатичным огнем:

— Небесный Отец видит вас! Небесный Брат видит вас! Вы дали клятву перед Небом! Даже взгляд с вожделением — грех. Кто нарушит — сто ударов бамбуковой палкой! На второй раз — смерть!

Тишина абсолютная. Никто не дышал.

— Встаньте, братья. Вы очистились. Теперь вы воины Небесного царства. Идите и сражайтесь!

Лян поднялся на ноги. Он принял обет.

Тогда это казалось естественным.

Мэйхуа умерла в грязном притоне. Он держал ее тело — невесомое, разрушенное опиумом и болезнью. Видел, как она кашляла кровью. Слышал последний хрип.

Плотское желание казалось бессмысленным, ничтожным, пустым.

Важно было только дело. Только месть. Только справедливость для тех, кто страдал, как страдала Мэйхуа.

Воспоминание растворилось.

Лян сидел на краю колодца, смотрел в черноту внизу.

Шесть лет.

Шесть лет он держал клятву — несгибаемую, как меч из узорчатой стали.

Не смотрел на женщин. Не думал о них.

Когда видел куртизанку — отворачивался. Когда в паланкине проносили знатную даму, и запах ее духов оставался в воздухе, — не оглядывался. Когда слышал женский смех — не поднимал глаз.

Медитировал, когда приходило искушение. Тренировался до изнеможения, пока не падал от усталости, и мысли о плоти гасли сами собой.

Иногда по ночам тело все же подводило — во сне, без его воли, ян выходило наружу, оставляя после себя влажный след на белье и чувство вины. Утром он вставал, шел к колодцу, черпал ледяную воду и обливался — до дрожи, до мурашек, смывая не только пот, но и свой ночной провал.

В свои двадцать шесть он никогда не был с женщиной в постели. Никогда не целовал. Не знал, каково это — коснуться ее с вожделением. Каково это — когда она касается тебя.

Не знал. И не должен был знать.

Но сейчас...

Клятва трещала по швам, как старая ткань.

Глава 26. Путь на запад

Глава 26. Путь на запад

Виктория проснулась от прикосновения к плечу.

Она вздрогнула, открыла глаза. Лян стоял над ней, уже собранный, будто и не спал вовсе.

— Пора, — тихо произнес он.

Виктория села, поморгала. За окном светало. «Соберись», — сказала она себе. Впереди — дорога, три дня пути. Не время думать о том, о чем думала ночью.

Поднявшись, она прошла за ширму. Умывалась, стараясь не вспоминать, как вчера в этой лохани мылся он. Плеск воды, смутный силуэт, просвечивающий сквозь полупрозрачную бумагу. Она пыталась не смотреть, но все же не могла удержаться, чтобы украдкой не взглянуть раз-другой…

Вспомнила, как Лян вчера вышел из-за ширмы — смущенно, не глядя на нее. Что-то буркнул и исчез. Вернулся почти через час. Лег на свой кан, не сказав ни слова.

Они так и лежали, каждый у своей стены, пока не пришел сон.

Завтрак уже стоял на столе — горячий рис, жареные лепешки с луком. Лян купил, пока она спала.

Он ел, не отрывая взгляда от своей пиалы. Виктория отламывала кусочки лепешки, запивала чаем. Скованность висела в воздухе, как дым, которому некуда выветриться.

— Небо сегодня чистое, — сказал он наконец, покосившись в окно. — Это хорошо. Когда с утра белесое, к вечеру жди дождя.

— Хорошо, что чистое, — отозвалась Виктория. И подумала:три дня. Всего три дня.

— По утрам в низинах туман. Иногда стоит до полудня. Держитесь ближе — в тумане легко потерять друг друга.

— Постараюсь не потеряться.

Он поднял глаза — на секунду, которую она почему-то успела почувствовать — и снова опустил взгляд.

— Патрули и дезертиры — главное, чего стоит остерегаться. Дезертиры хуже.