Лотос и роза - Марья Зеленая

А ведь в Нанкине им не позволят даже видеть друг друга.

День клонился к закату, когда они поднялись на очередной холм. Лян взобрался на вершину первым — и остановился.

Серые стены, местами почерневшие от копоти и разрушений, поднимались из долины Янцзы. На башнях реяли желто-красные флаги. За стенами — море черепицы, дым от множества очагов, сливающийся в сизую пелену.

А в центре, над всем этим — золото дворцовых крыш в свете заходящего солнца. Слепящее. Роскошное. Почти непристойное на фоне серых улиц и обшарпанных стен.

Виктория встала рядом. Долго молчала.

— Сколько там людей? — спросила она наконец.

— С полмиллиона.

Она медленно выдохнула.

— И я буду там одна?

Лян взял ее за плечи, повернул к себе.

— Не одна, — сказал он.

Она прижалась к его груди. Лян обнял ее, и так стоял — глядя поверх ее головы на золото дворцовых крыш. И уже не знал, правильно ли поступил, что привел ее сюда.

Солнце закатилось за холмы. Стены потемнели, крыши перестали полыхать.

Лян и Виктория спускались по склону, рука в руке, стараясь не думать о том, что ждет их внизу.

* * *

Очередь у ворот растянулась шагов на сто — беженцы с узлами, крестьяне с повозками, солдаты после патруля.

Стражник в красной косынке, с рябым от оспы лицом, строго спросил:

— Кто такие? Откуда?

Лян достал из-за пазухи письмо. Стражник скользнул глазами по иероглифам — и вдруг поднял голову.

Посмотрел на Викторию. Потом на письмо. Потом опять на Викторию.

— Погоди-ка. Это она из Страны рыжих?

— Она, брат, — спокойно ответил Лян. — Перебежчица. Бежала от мужа-офицера, принесла сведения о войсках в Шанхае.

— Хм. — Стражник уставился на Викторию, как на диковинку с ярмарки. — Лицо покажи.

Лян наклонился к ней, тихо сказал по-английски:

— Подними голову. Посмотри на него.

Виктория подняла голову.

Стражник тихо присвистнул. Долго молчал, потом сложил письмо, вернул.

— С возвращением, брат Лян. Доложи начальнику гарнизона у Восточных ворот. Да хранит Небесный Отец.

— Да хранит Небесный Отец, брат.

Они прошли под аркой ворот в темноту переулков. Небесная столица встретила их непривычной тишиной.

Лян помнил этот город другим. Шесть лет назад улицы гудели, как растревоженный улей — солдаты маршировали, женщины пели гимны, дети носились под ногами взрослых. Энергия людей, строящих новый мир, — слепая, опасная, но живая.

Сейчас улицы были не пустыми — но странно тихими для города с сотнями тысяч жителей. Большинство лавок закрыты. Прохожие скользили как тени, опустив глаза.

И запахи совершенно другие.

Не рис, специи и нечистоты — как в Шанхае, где жизнь лезла из каждой щели. Здесь — сырость Янцзы, плесень старого дерева, горький дым, намертво въевшийся в стены. Что-то застойное, тяжелое, как воздух в комнате, где забыли открыть окно. Не город — военный лагерь. Осажденная крепость, живущая на последних запасах собственной веры.

Виктория украдкой оглядывалась по сторонам. Она молчала, но о чем она думает — Лян понимал без слов. Кэрроу держал ее взаперти в особняке. Он же привез ее в город, где весь уклад одна большая тюрьма. Разница есть — но достаточна ли она?

За поворотом открылись руины.

Буддийский храм — то, что от него осталось. Провалившаяся крыша, двор, заросший сорняком сквозь битый кирпич. Посреди двора лежала статуя Будды — в грязи, на боку. Голова отбита, один угол рта ушел в землю. И лицо. Спокойное, безмятежное, как будто весь этот мир с его войнами и разрухой не имеет значения.

Виктория замедлила шаг. Посмотрела на Ляна. Явно хотела задать вопрос, но проглотила.

Память сама подсунула ответ. Не этот храм — другой.Цзюцзянь, четыре года назад.

Другие стены, другая статуя, треск горящего дерева, тяжесть молота в руках. Он бил тогда вместе со всеми — уверенно, без колебаний, потому что так нужно, потому что идолы должны пасть.

Статуя рухнула медленно, подняв облако пыли — и ее лицо было таким же. Спокойным. Обращенным к небу.

— Пойдем, — негромко сказал Лян.

Виктория пошла за ним — но оглянулась.

Лян не оглядывался.

Он уже видел это много раз. И больше смотреть не хотел.

* * *

Женский квартал был обнесен высоким забором — плотные доски, сверху железные штыри. У ворот стояли две копейщицы в красных платках.

Лян протянул письмо. Одна взглянула на печать, молча кивнула другой. Та скрылась внутри. Вскоре появилась надзирательница — коренастая, лет сорока, с белесым шрамом над глазом и бамбуковой палкой за поясом, отполированной до тусклого блеска.

Взяла письмо, медленно водила взглядом по иероглифам, чуть заметно шевеля губами.

— Иноземка, — произнесла она наконец.

— Да, сестра.

Надзирательница сложила письмо, вернула. Кивнула на ворота.

— Оставляй. Позаботимся.

Позаботимся . Так говорят о лошади, которую ставят на постой.

Лян кивнул, держа невозмутимое лицо.

Ворота стояли приоткрытыми — охранница так и не закрыла их за собой. В щели был виден двор: ведра, лохани, женщины, развешивающие белье. Несколько голов повернулись к воротам. Взгляды скользнули по Виктории, задержались на Ляне. Кто-то толкнул соседку локтем, прикрыл рот рукой.

И вдруг маленькая фигурка в сером платье бросилась к воротам, выронив корзину с бельем.

— Лян! Лян Юньфэй!

Он вздрогнул.

Девушка, очень юная, — круглое лицо, глаза, сияющие так, будто она увидела чудо.

Вторая надзирательница бросилась наперерез, схватила ее за плечо. Девушка дернулась, но не вырвалась, замерев в нескольких шагах от ворот.

— Ты не помнишь? Я — Чэнь Сян. Склад у реки в Шанхае! Ты спас нас!

Память ударила вспышкой: склад Кэрроу, ночь, девушка, похожая на Мэйхуа. У воды она спросила его имя, и он ответил — против всех правил осторожности. «Я не забуду», — сказала она тогда.

Не забыла.

— Помню тебя, Сян, — сказал он. — Рад, что с тобой все в порядке.

Ее лицо засияло еще ярче — если это вообще было возможно.

— Я пришла сюда к тайпинам! Из-за тебя! Бороться. Я хотела быть как ты! — тараторила она, захлебываясь словами. — Каждый день молилась, чтобы мы встретились! И вот — ты здесь! Это же судьба, правда? Само Небо привело тебя сюда, я знала, я чувствовала...

Лян слушал — и видел то, чего не хотел видеть.

Не просто благодарность — обожание. Слепое, горячее — она сделала из него идола в ту ночь, когда он спас женщин, и с тех пор молилась