Павшая святыня - Мила Кейн

24. Катарина

Если «Святая Обитель» в лучшие времена была жутковатым местом с резким светом люминесцентных ламп, грохочущими в комнатах отдыха телевизорами и надрывающимися радиоприемниками на постах медсестер, то в гнетущей, похожей на склеп тьме она стала поистине пугающей.

Свечи были расставлены по коридорам, но их тепла не хватало, чтобы разогнать мрак, поскольку из окон свет почти не пробивался. Снег яростно кружился снаружи. Не убьет ли этот внезапный буран все те храбрые подснежники, пробивающиеся сквозь замерзшую землю? Не погубит ли почки на дереве снаружи?

Я смотрела, как воздух наполняется белизной, похожей на вату, странно завороженная этим зрелищем. Красиво и опасно. Самое притягательное сочетание.

Не успела я опомниться, как мысли переключились на Массимо.

Его недавние слова занозой засели в голове, не желая отступать. Наш договор был именно тем, чем казался — сделкой с дьяволом. Ничего настоящего.

Ведь так?

— Но впереди еще столько первых разов... бесконечное множество, на самом деле. Первая квартира... первая поездка за границу. Первый брак и первый медовый месяц... первый сын и первая дочь. Первая пенсия... первые похороны.

При мысли о нем сердце тяжело ухнуло. Я начала искать его глазами в каждой комнате. Зная, что он где-то рядом, я чувствовала себя в безопасности. Между нами начали тянуться невидимые, но крепкие нити чувств. Раньше я думала, что эти робкие чувства направлены только в одну сторону: от меня к нему.

А что, если я ошибалась? Что, если он тоже это чувствует?

— Спокойной ночи! — окликнула меня Татьяна, проходя по коридору за руку с одной из медсестер.

Я кивнула медсестре. Она была из «хороших». Из тех, кто понятия не имел о темной стороне «Святой Обители». Она в основном ухаживала за глубокими стариками, пациентами, к которым Бенедикт и Павел не лезли. Роль дома престарелых была единственным позитивным вкладом этого места в мир, и я была почти уверена, что она служила лишь прикрытием для истинного предназначения учреждения.

— Спокойной ночи, увидимся утром, — ответила я ей.

Она кивнула.

— Может, завтра получится выйти на улицу и слепить снежного кролика!

— Снежного кролика? Почему не снеговика?

— Снеговик слишком большой, — мудро заметила Татьяна и, помахав на прощание, ускакала прочь.

Она чуть не врезалась в доктора Блэквуда, который шел навстречу. Тот подошел и встал у окна рядом со мной.

— Ну и шторм, а? Небеса разгневались.

Я скосила на него взгляд.

— Так Вы верите во всё это? Никогда бы не сказала, что Вы глубоко религиозный.

— Полагаю, я верю не больше, чем ты или любой другой сторонний наблюдатель. В возвышенном, эзотерическом смысле.

Я обдумала его слова и покачала головой.

— Моя вера не возвышенная и не эзотерическая. Я верю в Бога. Я верю в гневного, карающего Бога. Я верю в ад для грешников. Я верю, что они сгорят. А вы?

Я повернулась, чтобы посмотреть на него.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Нет. Не думаю, что верю, если честно. Я ни во что из этого не верю, если ставить вопрос так.

— Тогда почему Вы здесь работаете?

Блэквуд приподнял бровь.

— Чтобы помогать людям.

Я долго смотрела на него.

— Не могу понять, сарказм это или нет.

Он вздохнул и наклонил голову набок.

— Не хочу тебя расстраивать, Катарина, но твое поведение очень похоже на то, каким оно бывает, когда ты не принимаешь лекарства. Ты уверена, что отец Лучиано добросовестно следит за тем, чтобы ты их пила?

Я просто кивнула.

— Заметил, что когда здесь была полиция, он подозрительно отсутствовал, — продолжил Блэквуд.

— А с какой стати ему вообще вмешиваться в дела «Святой Обители»? Он здесь без году неделя, — как можно небрежнее ответила я.

— И всё же за это время двое главных людей либо умерли, либо исчезли.

Я пожала плечами. Мне казалось, что Блэквуд видит меня насквозь.

Он заерзал и взглянул на часы.

— Неважно. Я пришел за тобой. Отец Павел хочет поговорить.

По телу сразу пробежал холод. Идти к Павлу сейчас? Меньше всего на свете мне хотелось именно этого. Он подозревает меня? Он знает, что мы сделали прошлой ночью?

Рядом с Блэквудом появился санитар.

— Давай, Катарина, не усложняй.

Я прикусила язык, когда санитар крепко взял меня за руку. Бегство ситуацию не исправит. Идти мне некуда. Массимо где-то здесь. Одна эта мысль приносила утешение. После трех лет одиночества в этом месте иметь союзника было куда лучше, чем я могла себе представить.

— Ладно, конечно. Пойдем.

Павел был в своем процедурном кабинете. Стоило мне войти, как спертый воздух начал душить. На всех поверхностях горели свечи. Пару сидел за столом, попивая вино и постукивая по экрану телефона.

— Какого хера ничего не работает? — рявкнул он, когда вошел Блэквуд.

Санитар остался стоять рядом со мной, его взгляд был пустым и равнодушным к происходящему.

Чем бы ни становилась «Святая Обитель», было ясно: налет профессионализма таял с каждым днем.

Павел посмотрел на меня и прищурился.

— Разве ты не была последней, кто видел Бенедикта? Что тебе известно?

Я прижала руку к груди, имитируя шок.

— Отец Бенедикт? Понятия не имею. С ним что-то случилось?

Павел уставился на меня и встал. Обойдя стол, прихлебывая вино, он остановился прямо передо мной.

— Знаешь, Катарина, ты одна из тех пациентов, что живут здесь дольше всех. Столько лет, столько процедур, а, похоже, ты всё еще врешь, как грешница... и выглядишь как сирена, готовая украсть души добрых людей, которые пытаются тебе помочь.

Он протянул руку и коснулся моих волос. Когда я дернулась, он вцепился в прядь и рванул голову вперед. От внезапного нападения сердце забилось в горле. Я этого не ожидала. Я так привыкла к обычному рутинному насилию со стороны Павла, что перестала воспринимать его как того, кто способен на физическую силу.

Это была явная ошибка.

— Ты, сука, годами стояла у меня поперёк горла и дразнила меня. «Катарина под запретом»… Только это я и слышал из года в год. — Он окинул меня презрительным взглядом. — Будто ты какая-то особенная.

— Почему я под запретом? — выпалила я, отчаянно желая наконец узнать ответ. Этот вопрос так долго преследовал меня, что я больше не могла выносить неизвестность.

— Ты правда не знаешь? Какая же ты тупая сука. — Он рванул голову еще ниже, так что она оказалась почти у него между ног. — Блэквуд, — рявкнул он. — Быстрее.