Грецкий орешек - Ната Вади

Это если она не успела сбежать.

Хотя даже если и успела, то однохренственный исход.

Вздыхаю, тру лицо, провожу ладонями по щетине — надо бы побриться. Беру телефон с тумбочки и вижу время 6:30 утра. Вот что необычно! Я в режиме «бодрость» в такое время, и после четырех с половиной часов сна, получается. Это на меня не похоже: в такую срань я способен подниматься только с будильником, не иначе. Причем сна реально уже ни в одном глазу.

Поработать что ли пока? Или пойти проверить гостевую на наличие… кхм гостьи.

Только мне приходит эта мысль в голову, как я слышу звук. Как будто что-то упало. Прислушиваюсь — снова тишина, потом явный звон посуды.

Даже проносится глупая мысль остаться в комнате, дабы не слушать, как Натали скажет, что я в любом случае не должен был везти ее к себе домой. И мало ли что она требовала — мозг-томне надо было включать. По канону посремся опять, Иволгина хлопнет дверью и будет такова.

Парапарапам! Всё!

Какая, собственно, разница, когда именно это произойдет? Сейчас или чуть позже…

Правильно, никакой.

Поэтому натягиваю спортивки и выхожу из комнаты. Действительно, Иволгина уже проснулась и вовсю активничает на кухне. Замираю в дверях, наблюдая за ней. Одета в халат из гостевой, он доходит ей до щиколоток и выглядит как очень сильно объемная шуба, так что ей с промежутком в три секунды приходится подворачивать рукава.

Вообще в моем понимании люди после гулянки должны страдать от похмелья, спать до обеда и заливать в себя красный дошик для облегчения состояния. Но Наташка вечно является исключением из всего.

Иволгина мою персону наконец замечает, чуть вздрагивает, а потом задерживается глазами на моем голом торсе. От этого взгляда горячая волна прокатывается из груди в паховую область.

— Я тут сырники делаю со сгущенкой. У тебя творог был, и я решила... — девушка закусывает губу, замолкает, потом мотает головой, так и стоя с этой дурацкой лопаткой, и выпаливает: — Прости, Мир, я не должна была тебе звонить и просить приехать. Это ужасно глупо. Вообще всё это, — лопаткой обводит пространство вокруг себя, — по-идиотски.

Осторожно двигаюсь ближе к ней. Конечно, мне хочется ответить, что вот эта картина — где Наташка орудует на моей... нет, это слово зачеркнуть... нанашей кухне, — личный сорт удовольствия.

Хочу, хочу, хочу!

Ничего в жизни так не желал. Завтракать с моей девочкой, обедать, ужинать…

В принципе жить с ней.

Встаю прямо напротив и опять отмечаю, как Наташка на мне залипает. Чёрт! Ну вот жеоно! Здесь мне не кажется, я себе это не придумываю!

— Ой, сырники! — быстро разворачивается к плите и выкладывает очередную их порцию на тарелку, потом принимается за другие.

Суетится, прячется. Понятно…

После всех манипуляций разворачивается ко мне с легкой неохотой, как будто вот конкретно сейчас хочет убежать, либо пожалела, что еще не свалила.

Протягиваю ей мизинчик. Птичка смотрит на меня своими залипательными глазами — в утреннем свете они удивительно прозрачно-янтарные, почти медовые. На лице девушки появляется непонимающее выражение.

— Что?

— Мир?

— Дружба, жвачка? — прищуривается она игриво.

— Без дружбы, — отрезаю я.

Птичка вздыхает, но не спорит со мной. Смысла нет — опять поругаемся. А тот факт, что мы вот тут стоим на кухне, окутанные сладким запахом сырников, уже охереть какое нарушение нашего стандарта в общении.

— Мир, Мирослав, — кивает она и обхватывает мой палец своим мизинчиком.

Смотрим друг другу в глаза, оба ощущаем, как закручивается этот водоворот. Наташка снова дёргается и возвращается к готовке.

— Ты бодра и весела даже больше, чем я, — говорю ей, располагая руки на столешнице по обе стороны от девушки, захватывая её в капкан. — А я не пил.

Рассматривает мои руки, краснеет, видно же, но пытается отвечать непосредственно.

— Мы в том возрасте, Мир, когда к подобного рода вечеринкам надо усиленно готовиться. Мы с девчонками сделали всё, чтобы похмелья не было. Но я всё равно, если что, скоммуниздила у тебя таблетку от головы в шкафчике.

— Окей, понял.

— Ты вообще сырники ешь? А то мало ли я тут... — смущается Иволгина и отводит взгляд.

— Прекрасно к ним отношусь. Пища богов, — быстро произношу, а потом добавляю: — Я два дня назад сказал, что влюблен в тебя по уши...

Да, в тот день, когда нашел в тумбочке интересные детали ее интимной жизни и мы посрались. Пытаться рефлексировать с Наташкой по поводу этой ссоры или её слов не стоит — это я уже прекрасно выучил. Мы вернемся к претензиям. Но мне кажется важным повторно обозначить конкретно факт чувств. Чтобы не притворялась, что не слышала.

— Мир...

— Наташ, я больше не хочу ходить вокруг да около! Наверное, нормально делать это в двадцать, но мне, блин, двадцать восемь через полтора месяца. Так и свихнуться недалеко. А я уже с ума схожу по тебе! — мой голос садится, и я сглатываю. — Вот эта вся передружба и недоотношения больше не для меня. Ничего ко мне не чувствуешь — так и скажи. Отвалю, не дурак. Но только если реально равнодушна, а не просто боишься.

Выдаю всё на одном дыхании, даже грудь ходуном ходит. Жду, каждая секунда длится вечность. Иволгина снова вскрикивает «сырники» и явно пытается уйти от ответа. Первым хватаю эту чертову сковородку, убираю в сторону.

— Сырники подождут, — отрезаю я.

Её потряхивает, как и меня. Глаза мечутся от груди к шее, останавливаются на моих губах, но избегают прямого зрительного контакта. Наташка в ловушке моих рук, но я гарантирую, что отпущу её, как только услышу слово «нет».

— Ну же, ответь, — шепчу, наклоняясь ближе и ощущая на её чуть влажных волосах аромат моего шампуня. Сгребаю пальцами кожу на своей груди слева, там, где сердце. — Мне вот тут больно, Наташ, понимаешь?

— Не хочу тебя терять, — почти неслышно выдает моя девочка, и скорее всего, это пока её максимум в выражении чувств словами через рот.

Потом тянется на носочках, совсем легко целует меня в губы. Я замираю, сердце пропускает удар, а потом начинает биться с такой силой, что слышен пульс в ушах. Птичка целует меня легко, почти несмело, но внутри всё детонирует. Жажду перехватить инициативу: развязать её халат, посадить на столешницу и забыть обо всём на свете. Хочу в неё до потери сознания. В моей голове проносится калейдоскоп образов: обнажённое тело,