Неизбежная тьма - Рейвен Вуд

Шесть лет назад в темной комнате мы провели вместе всего лишь минуту. Но с тех пор каждый день у меня возникает странное чувство, что я знаю ее. Что я знаю ее душу.

И теперь я понимаю почему.

Потому что, если разобраться, мы одинаковые. У нас одни и те же страхи, одни и те же разочарования и одни и те же мечты.

Еще один всплеск боли пронзает мое сердце, когда я думаю о том, что она мне рассказала. О своем прошлом. О том, как она росла.

Я думал, что рос, вынужденный подчиняться правилам, установленным моим дедушкой, но у Изабеллы было даже меньше свободы воли, чем у меня. У нее было меньше жизни, чем у меня. Она даже не знает, кто ее родители. Мать вашу, у нее даже нет настоящего имени.

У меня сердце болит за нее, когда я думаю о том, каково ей было расти в такой обстановке.

Это также объясняет, почему она иногда ведет себя так странно. Почему она впадает в панику, когда кто-то спрашивает ее, какую еду она предпочитает. Почему она никогда не ела вафли или мороженое. Почему она даже не знает, что ей нравится.

Всю свою жизнь она прожила в авторитарном культе убийц, которые заставили ее стать призраком. Человеком без настоящей личности. Это так чертовски грустно и душераздирающе, что я едва сдерживаюсь, чтобы не показать, как сильно меня это злит.

Но сейчас я не могу дрогнуть. Поэтому я подавляю любое сочувствие, которое испытываю к Изабелле, и вместо этого сохраняю на лице холодную маску, продолжая допрашивать ее.

— Два других человека, двое мужчин, которые убили моих родителей, где они?

Она выглядит почти обиженной тем, что я не прокомментировал или даже не признал ее объяснение того, почему она оставила меня в живых той ночью. Но она не в том положении, чтобы что-то требовать от меня, поэтому просто подавляет свое разочарование и отвечает:

— Я не знаю их точного местонахождения. Но они здесь. В городе.

— Насколько ты в этом уверена?

В ее глазах мелькает легкий намек на раздражение.

— Они устроили засаду, когда я была там в пятницу, так что... на сто процентов.

Меня пронзает удивление. Они устроили ей засаду? Прищурившись, я изучаю ее. Кажется, она не пострадала, а это значит, что из той ситуации она вышла целой и невредимой.

Когда я спрашиваю ее об этом, она объясняет, что заметила, как они следуют за ней по пятам, и поэтому устроила засаду, а затем закричала, что начался пожар, и убежала. Я почти улыбаюсь. Умно.

— Расскажи мне все, что ты о них знаешь, — требую я.

— До моего ухода их звали Дерек и Себастьян. Дереку за сорок, у него коротко подстриженные, темные волосы и карие глаза. Себастьяну за тридцать, и у него светлые волосы до плеч. Я стояла у него за спиной, приставив пистолет к его затылку, поэтому не знаю наверняка, но поскольку у него та же прическа, что и до моего ухода, предполагаю, он все еще носит серые контактные линзы.

— Ты тоже это делала? — Я киваю ей в лицо. — Изменила свою внешность.

— Да. Когда я приехала в кампус, на мне были карие контактные линзы. Они смылись во время теста в бассейне в тот день, когда я столкнулась с тобой.

У меня вырывается смешок.

Ее губы тоже изгибаются в слабой улыбке.

— После этого мне пришлось перестать их носить, потому что это вызвало бы у тебя еще больше подозрений.

— Верно. — Я не могу сдержать еще один короткий смешок. — А твои волосы?

— Мой натуральный цвет волос — каштановый. По тону скорее темно-каштановый, чем рыжеватый.

Мысленно я пытаюсь представить этот образ. И, черт возьми, это был бы великолепный контраст с ее неистовыми серо-голубыми глазами.

Выбросив этот образ из головы, я снова надеваю на лицо бесстрастную маску и вместо этого требую:

— Расскажи мне больше о Дереке и Себастьяне.

Она делится своей оценкой их навыков в разных областях, но, кроме этого, она больше ничего не может мне рассказать. Они призраки. Как и она. У них нет ни семьи, ни друзей, ничего, что можно было бы использовать против них. А поскольку после ее ухода Руки Мира переехали и изменили свои протоколы, она не знает и их местонахождения.

Когда она заканчивает, то просто снова становится на колени и смотрит на меня.

От этого у меня мурашки бегут по спине. Потому что это конец. Теперь между мной и Изабеллой официально все кончено. Я задал все свои вопросы. И она дала мне все ответы, которых я ждал шесть лет.

Мне почти хочется задать еще один вопрос, совершенно бессмысленный, только для того, чтобы еще немного потянуть время. Потому что это последний раз, когда я смотрю в эти прекрасные глаза. Последний раз, когда я разговариваю с этой опасной, невероятной и сложной женщиной, чье одиночество и решимость взывают ко мне.

— Мне следовало бы убить тебя за ту роль, которую ты сыграла в смерти моих родителей, — говорю я таким ровным и безэмоциональным голосом, что это шокирует даже меня самого.

Изабелла просто стоит передо мной на коленях, не сводя с меня взгляда. Она ничего не говорит. Не пытается возразить, что это не она убила моих родителей. Не пытается напомнить мне, что именно она оставила меня в живых. Не умоляет. Все, что она делает, — это просто пристально смотрит мне в глаза. Покорно. Точно также, как я смотрел на нее шесть лет назад.

Когда я смотрю на нее, в моем сердце что-то разрывается. Что-то большое. И мне требуется вся сила воли, чтобы не вздрогнуть от боли, затопившей мою грудь.

— Но ты также сохранила мне жизнь. — Я убираю пистолет от ее головы. — Поэтому, жизнь за жизнь.

Она моргает, выглядя искренне ошеломленной.

Я не знаю, смеяться мне или встряхнуть ее от досады. Неужели она действительно поверила, что я собираюсь ее убить?

Мне пришлось использовать все свои навыки по части лжи и обмана, чтобы убедить себя, что я убью ее, если она откажется отвечать на мои вопросы. Потому что она бы сразу распознала мою ложь. Поэтому мне пришлось заставить себя поверить в эту ложь. Это было одно из самых сложных дел в моей жизни, потому что в глубине души я знал, что никогда не доведу это дело до конца. Я бы никогда не убил ее. Но я должен был заставить ее поверить