Измена. По нотам любви - Мари Соль

в ванну. Благо, санузел у Юрки сдвоенный. Меня вырывает обедом. Затем я сажусь на бортик ванной, включаю воду. Глотнув и плеснув на себя, испускаю сдавленный всхлип. И спустя две секунды, рыдаю взахлёб.

— Эй, Ульян? Ты чего там? Случилось чего? — стучит Юрка в закрытую дверь.

— Ничего! — говорю.

— Я по голосу слышу! — донимает Юрец, — Выходи.

— Юр, отстань! — повышаю я свой.

Как бы ни так!

— Уль, я пи́сать хочу, — говорит он.

— Потерпишь! — отвечаю.

Юрка в ответ обижается:

— Я тогда пойду в Моцартов горшок, поняла?

Я усмехаюсь сквозь слёзы. Утерев нос полотенцем, решаюсь выйти.

Увидев меня, Юрка тут же меняет настрой:

— Ты чего? Ты ревела? Ульян…

Я, ни слова не говоря, утыкаюсь ему лицом в волосатую грудь. Она пахнет печёнкой и жареным луком. Мутит. Ну и что. Всхлипнув, я обвиваю руками его крепкий торс.

— Улик, ты что? — он в ответ обнимает, прижав мою голову, — Чего, Липницкий опять доставал? Где он теперь тебя подкараулил?

Я машу головой:

— Нет, не он.

— А кто? — недоверчиво хмыкает Юрка, — Кто обидел? Скажи.

Я машу головой, отрицая. И шмыгаю носом.

— А чего? На работе чего-то?

Опять отрицаю.

— Не скажешь?

— Неа, — удаётся мне выдавить.

Юрка вздыхает, ладонью прижав мою голову так, что его подбородок своим остриём утыкается прямо в макушку. Он елозит им по волосам:

— Ну, не хнычь. Я же тут? Я с тобой. Ну, не хочешь печёнку, не ешь. Хочешь, пиццу закажем?

В этот раз соглашаюсь.

Из кухни выходит наш кот. Сев на стыке двух комнат, он смотрит на нас вопросительно. Мол: «Чего застыли-то?».

— Воняет горелым, — шепчу.

— Твою мать! — отзывается Юрка.

Пару кусочков печёнки спасти удалось. Мы скормили их Моцарту. Сами ждём пиццу.

Юрка пьёт пиво. Я — лимонад.

— У Игоряхи скоро день рождения. Вот думаю, что подарить, — говорит.

— Что он хочет? — интересуюсь.

Брат усмехается:

— На то, что он хочет, у меня денег нет.

— Так давай, я добавлю? В складчину купим?

— Натаха убьёт! Опять скажет, балую сына, — Юрка слизывает пену с губы.

— На то он и сын, чтобы баловать, — хмыкаю я.

— Представляешь? Пятнадцать лет будет, даже не верится! — восклицает со вздохом.

— Да, — отвечаю с улыбкой, — А моей бы могло быть лет десять, наверное.

Юрка меняется:

— В смысле?

— Ну, — уточняю я, — Если бы мы решились родить с Липницким ещё тогда, после свадьбы.

— Аа, — тянет Юрка, а сам продолжает смотреть на меня, — Уль!

— Мм? — отвечаю.

— Ты же это… Абортов не делала? Липницкий тебя не просил?

— Ты чего? — удивлённо смотрю я на брата.

— Ну мало ли, — хмыкает он, — С него станется!

Юрка, допив, прижимает затылок к стене:

— А Наташка решилась однажды. Перед тем, как со мной развестись. Уже знала, что разведётся, потому и решилась.

— На что? — я шепчу.

— На аборт, — отвечает Юрец.

— Ты… никогда не рассказывал, — с замиранием сердца смотрю на него.

Брат вздыхает:

— Ага. Не самая приятная тема. Предпочитаю её не касаться, — он усмехается, — Вот всё я могу ей простить, а вот это…

Он отрицательно машет, как будто не в силах сказать.

— Всё думаю, кто там мог быть, — добавляет, — А что, если девочка?

— А если бы вы всё равно развелись. Или ты полагаешь, она бы передумала из-за ребёнка? — пытаюсь «примерить» ситуацию брата.

Юрка задумчиво щупает влажный стакан:

— Какая разница? Всё равно это нечестно, вот так! Объявлять мне постфактум. Ведь я же тоже имел право голоса, правда? Ведь я же — отец!

Меня пробирает озноб. Я отвожу глаза в сторону, словно стыжусь тех мыслей, в которых я только что была так уверена. Сказать, не сказать?

«Я решу это завтра», — даю себе фору.

В этот момент в дверь звонят.

— О! Наш ужин приехал! — радостно восклицает Юрка. Идёт открывать.

Моцарт уже наелся. Теперь умывается.

— Эй, полосатая морда? — зову я его.

Острый глаз с зеленцой недоверчиво смотрит.

— Хорошо тебе, да? — говорю, — Я бы тоже хотела быть кошкой.

Глава 33

Конечно, все тесты я делать не стала. В конце концов, в этом нет смысла. После пятого я успокоилась. И приняла это как данность. Да, я беременна! И что с этим делать, пока не решила. Но Юркина фраза вчера… Она так задела меня, что я не сдержалась. Я написала Артуру. И предложила ему встретиться.

И вот. Я сижу в нашем кафе. Оно наше, пока ещё наше! Пока есть мы.

Он приходит вовремя. Это я пришла раньше. Как обычно, красив. В длинном тёмном пальто. Шарф намотан вокруг крепкой шеи. Волосы сбились, пока шёл от машины. Он не любит шапок! Даже зимой редко носит. Хотя я всё время дарю…

— Привет, — говорю без улыбки.

Артур снимает пальто и садится:

— Привет! Опоздал?

— Нет, это я пришла раньше.

— Как ты? — берёт со стола мою руку, сжимает.

— Нормально, — киваю. И слёз уже нет.

Артур смотрит долго и пристально. Словно хочет запомнить.

— Чёрт! — опускает глаза, — Столько слов было, когда собирался к тебе. А теперь…

Я тихо шепчу:

— Не осталось?

Он выдыхает, опять поднимает глаза на меня:

— Теперь просто хочется сидеть вот так, и смотреть на тебя. Любоваться. Соскучился очень. А ты?

— Артур, — забираю я руку из его тёплых ладоней, хотя так не хочется, — Артур, давай без сантиментов, ладно? Нам нужно поговорить.

— О разводе, — он хмыкает, — Тебе это правда так нужно?

— Не совсем об этом, — отвергаю я тему. Потом. Не сейчас.

— А о чём? — он смотрит с надеждой.

Я закрываю глаза:

— Артур, я беременна.

Тишина. И, прежде, чем открыть их, я думаю — вдруг он ушёл? Вот сейчас я открою глаза и его не увижу. Сбежал! Испугался? А, может, его здесь и не было? Мне показалось. То был лишь мираж. И это кафе, оно больше не наше…

— Что? — шепчет он, призывая смотреть.

Открыв глаза, вижу его удивление:

— Но это… это невозможно, — мускул на его лице дёргается и трудно сказать сейчас, что он чувствует. Словно я озвучила что-то такое, чего и в самом деле не может быть.

— Почему? — машинально шепчу.

Он закрывает глаза на мгновение, дышит натужно, кусает губу. А открыв, трёт ладонями:

— Ульян. Я должен сказать кое-что. Кое-что очень важное.

Моё сердце замедлило бег. Я молчу. Молча жду, что он скажет.

Артур наклоняется, чуб опадает на лоб. Он сминает салфетку в руках:

— Это было давно, ещё в детстве. Я тогда помогал оттащить пианино в музшколе. Ну и надорвался. Был малой ещё, глупый! У меня была грыжа в паху. Потом обострение.