Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона - Лира Серебряная

— Да.

— Когда он подарил мне ту лошадь. Я сказал «спасибо». Я три раза в моей жизни говорил «спасибо» искренне. Тебе, Рику и ему. Это меня сегодня держит за горло.

Я встала. Подошла. Опустилась на пол у его ног, как делала иногда в Ашфросте перед камином, и положила ладонь ему на колено.

— Кайрен. Ты сказал «спасибо» маленькому мальчику в чужом замке за деревянную игрушку. Это сказал он, не ты. Тот мальчик не знал.

— Я был.

— Был. И тот мальчик умер давно, если уж говорить правду. Сто семь лет назад. Может, раньше. То, что осталось — не он.

Кайрен закрыл глаза.

— Ты завтра встанешь напротив человека, который двести семь лет жил за чужой счёт, — сказала я. — Ты выложишь перед Советом доказательства, которых ни у кого до тебя не было. Ты переживёшь это утро. Мы переживём это утро. И потом ты вернёшься в Ашфрост, в свой замок, к своему виверну, к своему чаю Рика, к своей жизни, в которой Ильдерика Дариена больше не будет. Не потому что он умер. Потому что ты — больше его. Уже сейчас. Сидя в этом кресле.

Он открыл глаза. Серо-голубые, тихие, серебристые искры в глубине.

— Откуда ты это знаешь?

— Я бухгалтер. Я смотрю на цифры. — Я улыбнулась. — Двести семь лет долга — это много. Сто семь лет твоего страдания — тоже. Но в твоей графе всё закрыто, Кайрен. У тебя баланс свёлся. У него — нет. И завтра он впервые за две сотни лет это поймёт. Я тебе обещаю.

Он не ответил. Только медленно опустил руку. Тронул мои волосы — невесомо, почти не касаясь. Потом притянул к себе.

Я положила голову ему на колени. Огонь в лампе дрожал. Где-то в саду пел ночной соловей — глупо, не вовремя, по-весеннему.

— Маша.

— М.

— Если что-то завтра пойдёт не так. Если зеркало не отразит, или Бальтазар не поверит, или Дариен окажется быстрее…

— Тогда мы перейдём ко второму варианту.

— Какому?

— Я не знаю. Я бухгалтер, я всегда планирую второй вариант после первого. Но если первый сработает — второй не понадобится. А я думаю, первый сработает.

— Думаешь?

— Знаю.

Он вздохнул. Длинно, глубоко, и я почувствовала, как где-то внутри него что-то опускается на место — не страх, не уверенность, а спокойное согласие с тем, что будет утром. Согласие солдата перед боем, которого не отменишь.

— Маша.

— М.

— Спасибо. Это четвёртый раз. Запомни.

Я улыбнулась куда-то в темноту, в его колени, в апрельскую ночь за окном.

— Записываю, — сказала я. — В пустую графу. Туда, где у меня хорошие новости.

Где-то в Ашфросте, в тысяче километров отсюда, в чернильнице на моём столе, наверное, спал маленький серебристый виверн — потому что Рик к этому часу обязательно отнёс его обратно с подоконника и поставил у тетради, как часового. Где-то по западной дороге Ильдерик Дариен спал в гостевых покоях этажом ниже — спал ли вообще, я не знала, но если спал, то не предчувствуя. Где-то ещё дальше, в другом мире, в петербургском офисе, наверное, всё ещё горел свет на моём пустом столе, и Ирина Павловна, наверное, уже сдала за меня квартальный, скривившись и выписав мне выговор задним числом.

Но всё это было где-то.

Здесь, в кресле у окна с одной лампой, был Кайрен. И моя рука у него на колене. И завтрашнее утро — близкое, простое, как лист в новой тетради, на котором ещё не написано ничего.

Я закрыла глаза.

И мы досидели так до рассвета.

# Глава 28. Совет Пяти

## I. Регламент

Зал Совета был круглым.

Я не ожидала круглого. По дороге, в карете, потом в седле, потом в первую ночь у Бальтазара я представляла себе что-то вроде кафедры в средневековом университете: длинный стол на возвышении, ряды скамей, мрачные знамёна по стенам. Что-то торжественное и слегка пыльное. А оказалось — круглый зал с круглым каменным столом посередине, окна по всему периметру, света столько, что свечи не зажигали даже на рассвете.

Утро было ясное.

В сад за окнами уже спустилось весеннее солнце, и через высокие стёкла зал заливало тёплым жёлтым светом — не торжественным, обыденным. Точно так же освещалась бы любая кухня в любом доме. Я подумала: Бальтазар нарочно. Ничего не пугает справедливость сильнее, чем театральные декорации; и наоборот — обычная утренняя комната, в которую человек заходит обвиняемым, и из которой выходит без титула, страшнее любого тёмного подвала.

Стол стоял в центре. Каменный, тёмный, с пятью креслами по периметру — равными, без иерархии. Над столом, у самого потолка, висел магический круг с пятью знаками пределов, едва светящийся, простой, как часы в передней.

Бальтазар стоял у своего кресла. Ждал.

Аэрин — сидела. Уже. Перед ней стопка документов и одно маленькое серебряное перо.

Вельмар — у дальней стены, разглядывал картину. Невысокую, неприметную, с пейзажем какого-то городка. Я подумала: он хочет занять руки и глаза, чтобы случайно не встретиться взглядом с теми, на чьей он не на стороне.

Дариен вошёл за нами, отстав на полшага. В тёмно-сером камзоле без вышивки, с серебряной цепью канцлера на груди — не той, парадной, что бывает на портретах, а рабочей, повседневной. Волосы зачёсаны назад. Взгляд приветливый. Когда он проходил мимо Мариссы, он чуть наклонил голову — как пожилой родственник, мимоходом здоровающийся с младшей, которую видел в детстве и не успел узнать.

Марисса не моргнула. Стояла прямо.

Кайрен подвёл меня к свидетельским местам — длинной скамье у восточной стены. Там же сел Мервин, в новом камзоле без вышивки, бледный, как лист хорошей бумаги. Марисса — рядом со мной, руки на коленях, спина прямая. За нами, в полушаге, — Торен и двое стражников. Он настоял, и в этом случае я была согласна.

Бальтазар постучал палочкой по краю стола. Один раз. Тихо.

— Совет Пяти открывается, — сказал он. — На повестке — запрос лорда Дариена об инциденте в Северном пределе. Регламент стандартный: запрашивающая сторона представляет суть. Ответная сторона возражает или подтверждает. Свидетели вызываются по очереди. Совет голосует. — Он обвёл всех взглядом, спокойным, немного усталым. — Лорды и леди, у нас короткое утро. Не превращайте его в долгое.

Он сел.

И посмотрел на Дариена.

— Ваше слово, лорд Дариен.

## II. Слово Дариена

Дариен встал.

Не быстро, не медленно — естественно, как человек, который вставал так тысячу раз и который больше не думает о том, как это выглядит. Положил обе ладони на стол. Поднял