Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

и как я делала в течение дня было заранее жестко расписано. В Камакуре меня поджидали то ли мои наставницы, то ли гувернантки: я не знала, каким словом их лучше описать. Возможно, подосланные Акико надсмотрщицы?.. Они следили за мной и моим днем: с кем и во сколько я завтракаю, как провожу время до обеда, что делаю по вечерам.

В первые дни я была настолько поражена и ошарашена, что не было сил волноваться ни о чем, кроме нового быта. Но с прошествием времени, когда я чуть привыкла и смирилась с постоянным нахождением вокруг меня большого числа людей, тревога вернулась с новыми силами.

От Минамото не было никаких вестей. От Таро.

Я знала, что отец отправился на юг страны, потому что восстание в нескольких монастырях довольно быстро перекинулось и на другие, словно лесной пожар. То ли его военные советники в Камакуре что-то недоговаривали, то ли ошиблись в донесениях отправленные на разведку отряды, то ли вмешался злой рок, но вышло так, что угрозу монахов-сохэй сильно недооценили.

А когда спохватились — уже было поздно.

Не дремали и враги страны на континенте. Как только ветер донес новости о вспыхнувших восстаниях, те почуяли запах легкой наживы. Во дворце шептались о новых кораблях, которые съедят немалую часть казны…

А вот слухи про Минамото до меня не доходили. Я подозревала, что Акико тщательно за этим следила.

Чтобы я почувствовала себя еще более одинокой, хотя я не думала, что это возможно.

Дворец сёгуна в Камакуре оказался прекрасной, золотой клеткой.

Когда я немного пришла в себя, то попыталась осторожно выяснить у Саюри и других служанок о том, что случилось во дворце в год моего рождения. Но некоторые были слишком молоды, чтобы помнить; другие же, наверное, слишком умны, чтобы со мной говорить.

Итог был один: я не добилась ничего.

А спустя неделю после нашего приезда старший брат Акихито, которого я видела лишь мельком, собрал всю семью на ужин.

Из того, что я успела узнать из разговоров, он стал хромым в результате ранения, еще в юношеском возрасте. Копье задело бедро, он упал с лошади, чем еще сильнее все усугубил. Увечье сильно на него повлияло. Он вырос полной противоположностью Кёсукэ — слава Богу!

Не любил людей, но любил поэзию и уединение. Но, будучи старшим сыном сёгуна, подобной роскоши он себе позволить не мог, и потому теперь, в отсутствии в столице отца, проводил дни напролет, встречаясь с министрами, чиновниками, советниками, просителями, самураями…

Я не знала еще, чего от него ожидать, и на всякий случай решила понапрасну не надеяться. Никто из этой семьи не был ко мне добр, и глупо думать, что Акихито поведет себя иначе.

Трапеза проходила в роскошном помещении.

Отец, конечно, не поскупился, когда велел воздвигнуть этот дворец. Стены были увешены тончайшим шелком, расшитым золотыми нитками, как и подушки, которые лежали на татами и на которые полагалось опираться, когда сидишь за столом.

Посуда казалась невесомой — настолько тонкими, воздушными были стенки многочисленных мисок и плошек.

Да что говорить. Даже мои покои занимали три комнаты, соединенных друг с другом, и в одной все стены состояли из встроенных ниш, в которых хранились бесчисленные кимоно, ночные рубашки, плащи и украшения.

Но эта роскошь казалась мне слишком вычурной, неестественной и потому не нравилась.

С тихой тоской я вспоминала аскетизм поместья Минамото. Мне нравились пустые стены и комнаты. В них было так много воздуха и света, и так легко, свободно дышалось полной грудью. А узор на татами из запутавшихся солнечных лучей казался мне куда прекраснее, чем самая изысканная вышивка золотыми нитями.

Конечно же, семейный ужин включал себя и Ацуми-сана с Юкико. Я не видела обоих неделю и не могла сказать, что соскучилась.

К счастью, я сидела рядом с Акихито и потому не опасалась, что в мою чашку подсыпят отраву.

Когда все уже собрались, а старший брат еще не пришел, и мы застыли в тягучем ожидании, я внимательно наблюдала за Кёсукэ и видела, как его красивое, надменное лицо искажала брезгливая гримаса. Он скривился, когда Акихито вошел, опираясь на палку. И фыркнул едва слышно, но вполне различимо, когда тот неловко опустился на татами и уселся за стол.

В голове сразу же пронеслись слова Кёсукэ, небрежно брошенные им в поместье Минамото: «мы еще посмотрим, кто станет сёгуном после отца».

Тогда я их не поняла. Сейчас же, когда я видела увечье Акихито и безумный огонь в глазах Кёсукэ, все прояснилось.

Я оказалась не просто во дворце сёгуна.

Я оказалась в яме со змеями.

Поначалу трапеза протекала спокойно и чинно. Я не расслабилась, но немного выдохнула и даже поела, потому что вызванная волнением тошнота улеглась.

Но когда служанки начали долгий процесс заваривания чая, все переменилось. Акихито повернулся и впервые заговорил со мной напрямую.

— Сестра, это правда, что в поместье Минамото ты оговорила нашего брата?

Мои брови взлетели вверх, и я не смогла удержать равнодушное выражение на лице. Один взгляд в сторону Акико подтвердил, откуда дул ветер.

У мачехи не нашлось более интересной темы для жалоб? С момента, когда мы гостили у Минамото, утекло столько воды, столько всего случилось…

— Не правда, брат.

— Из слов матушки и Кёсукэ следовало именно это.

Я поджала губы. Взгляды всех присутствующих за столом были обращены на меня. Не надейтесь, что я склоню голову.

Я вздернула подбородок и посмотрела Акихито в глаза.

— Я вмешалась потому, что знала, что нашему отцу-сёгуну не нужны распри с кланом Минамото, — твердо отчеканила я.

Не правда? Но кого это волнует?..

— Хм, — Акихито дернул уголками губ, но больше ничего не сказал, потянувшись за сладостью из риса и медового сиропа.

Надеюсь, хотя бы старший брат пошел в отца. Потому что ни на кого в этой семье, кроме него, надежды у меня уже не осталось.

— Тебе пора переставать тревожиться о клане Минамото, девочка, — Акико не понравилось, что Акихито не устроил мне публичную порку, на которую та так надеялась. Потому и решила взять все в своим руки.

— Вас уже ничего не связывает, и скоро…

— Матушка, — тихо, но веско пророкотал Акихито. — Мы уже говорили об этом. Мы не будем обсуждать помолвку Йоко до тех пор, пока не вернется наш отец, — он поморщился, как от боли, и помассировал ладонями виски.

Кёсукэ смотрел на него, как на ничтожество.

— Неизвестно, когда вернется мой брат, — подал голос молчавший до того Ацуми-сан. — А в столь смутное