Слишком поздно - Сарина Боуэн

С одной стороны, моей матери уже больше десяти лет нет в живых. На самом деле не так важно, что произошло более тридцати лет назад, не так ли?

С другой стороны, если бы Ава ушла от меня к другому парню, я бы скорее ударил его по лицу, чем стал вести с ним дела.

Может быть, я только что ответил на свой вопрос.

— Я знаю, что вы когда-то встречались с моей матерью. Но это было, наверное, лет тридцать пять назад.

— Это правда, — медленно произносит Блок. — Но мои разногласия с вашим отцом начались гораздо позже.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок, и в голове проносится дюжина ужасных мыслей.

— Почему?

— Работы вашей матери, — говорит он. — Вы знаете, что я помогал размещать их в галереях?

Я наклоняюсь вперед на своем стуле.

— Правда?

Блок кивает.

— У нее было несколько дилеров. Раньше я владел галереей в Денвере. У нас с вашей матерью были постоянные деловые отношения. Но в этом не было ничего подозрительного. То, что мы встречались пару недель в молодости, никогда не было проблемой.

— О. Понятно. — Мне нужна минутка, чтобы все обдумать. — Так что случилось? Какая-то транзакция прошла неудачно?

— Не совсем. — Блок склоняет голову набок, словно раздумывая, что сказать. — Вы, наверное, учились тогда в средней школе. Я хотел, чтобы она поехала в Нью-Мексико и поработала с другим художником-студийщиком. Я их познакомил. Это означало бы, что она на шесть недель уехала бы от вашего отца и вас, мальчиков. Но то сотрудничество значительно расширило бы ее возможности и могло бы вывести ее карьеру из уровня успешной местной художницы на международный уровень.

О.

— Но мама отказалась. — Конечно же. Иначе я бы запомнил такое длительное отсутствие мамы.

Он качает головой.

— Она сказала — и это не дает мне покоя до сих пор — что у нас будет много времени, когда дети вырастут. Жизнь длинна.

— Вот черт.

Блок грустно улыбается мне.

— Я думаю так же. Ваш отец злился на меня за то, что я давил на нее. Я снова спросил вашу маму, когда вы уже учились в старших классах. Но потом…

— Ей поставили диагноз.

Он кивает, и в его глазах читается печаль.

— Самое паршивое, что цены на ее работы взлетели до небес, когда она перестала их создавать. В конце концов я купил несколько штук для себя, даже по тем ценам. Просто чтобы деньги продолжали поступать к ней… — Он прочищает горло. — У вашего отца есть миллион разных причин испытывать ненависть ко мне. У меня до сих пор есть несколько ее лучших работ.

— Можно мне посмотреть их? — быстро спрашиваю я, пока меня не вышвырнули отсюда.

— Конечно. — Блок встает, и я выхожу за ним из комнаты. Я ожидаю, что он направится в столовую, где, как я уже знаю, стоят эти подставки для книг.

Но он этого не делает, а поднимается по изысканной лестнице с резными деревянными перилами, и я следую за ним на второй этаж.

Бронзовая статуэтка стоит прямо на лестничной площадке, и я сразу ее узнаю, потому что глиняный эскиз, который мама сделала для этой работы, раньше стоял на полке в нашей гостиной.

Но эта версия больше по размеру и покрыта красивой сине-зеленой патиной. Фигурка расположена на краю столика, куда ее поместил Блок. Ее конечности вытянуты. Длинные ноги свисают вниз, но они напряжены. У нее скрещены тонкие руки на груди, как будто ее охватило внезапное желание, и она пытается удержать сердце обеими руками.

Юное лицо обращено к небу, а пышные волосы развеваются на ветру.

Это пятьдесят сантиметров или около того чистых, плавных эмоций, запечатленных в металле.

Мои руки сами тянутся к статуэтке, чтобы прикоснуться к тому, что когда-то держала в руках моя мама. Пятнистая металлическая поверхность холодит мои пальцы.

И всего на секунду я чувствую ее присутствие. Словно на моем лице вспыхивает огонек. И внутри меня все замирает, когда бронза согревается от моих рук.

— У нее было такое доброе сердце, — шепчет Блок, — и это видно в каждом ее творении.

Он прав. Моя мама была особенной в этом плане. Она никогда не скрывала своих эмоций. И никогда не боялась показать, как сильно ей не все равно.

В отличие от меня. Я так давно не позволял себе любить кого-то, что почти забыл, как это делается.

— Когда она умерла, мы все это потеряли. Я имею в виду, мы потеряли ее, но мы также потеряли способность поддерживать друг друга.

Мои слова не очень изящны, но они правдивы. И я имею в виду остальных Мэдиганов — четверых взрослых мужчин, которые годами пытались ничего не чувствовать.

И бедная Ава. Ей досталось больше всего из-за моей эмоциональной ущербности.

Но прямо сейчас, глядя на работу моей матери, я позволяю себе прочувствовать все. Мне больно. Я смутно осознаю, что у меня на глазах выступают слезы, и не отпускаю скульптуру до тех пор, пока одна из слез не вырывается наружу, и мне приходится смахнуть ее.

— Я очень сожалею о вашей потере, — мягко говорит Блок.

— Спасибо, — я отступаю на шаг и делаю глубокий вдох. Не для того, чтобы избавиться от этого чувства, а чтобы осмыслить его. — Спасибо, что позволили мне это увидеть. У меня очень мало ее работ. А у моего отца нет ни одной.

Блок пристально смотрит на меня.

— Он не хотел, чтобы в доме остались какие-либо воспоминания о ней.

— Боже правый. — Он оглядывается на скульптуру. — Мне пришло в голову, что ее нужно выставить где-нибудь в городе. Я мог бы договориться об этом.

— Это хорошая идея, но я просто рад, что она в безопасности. Я подумывал о том, чтобы найти другие ее работы и выкупить их.

Но я этого не сделал. Может быть, я больше похож на своего отца, чем думал. И это довольно неприятное осознание.

Я смотрю Блоку прямо в глаза и пытаюсь вернуться к сути вопроса.

— Ее смерть разрушила мою семью. Но теперь я вернулся и хочу сделать все возможное, чтобы этот город оставался таким, каким она бы гордилась. Думаю, она бы этого хотела.

Блок потирает подбородок.

— Я уверен, что вы правы. И меня заинтриговала ваша идея оставить все как есть. Но мне бы хотелось, чтобы вы сделали это грандиозное открытие пару недель назад. Мне уже поступило предложение о продаже земли, и оно действительно хорошее.

— Еще не поздно, — возражаю я. — Мы могли бы приостановить действие контрактов