Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

— Не хочу ботинки, — упрямится Зина. — Хочу валенки с галошами. Знаешь, модными нынче, на пуговках? Авось в три целковых уложимся.

— Валенки так валенки, — соглашается Анна. — С пуговицами так пуговицами.

***

Она встает очень рано — Зина еще дрыхнет, вольно раскинувшись на Васькиной кровати. Анна одевается тихонько, то и дело принюхиваясь к своим волосам — слабый луковый запах все еще витает, но с ног не сшибает.

До пятницы надо совсем его извести, напоминает себе она, хороша будет богатая вдовушка с этакими ароматами.

На кухне она запивает краюшку хлеба молоком — Зина неукоснительно следит, чтобы Анне доставалась хотя бы кружка в день.

За ночь снег растаял без следа, и утренний Петербург — ясный, холодный — пахнет свежими сдобами. Над Невой оглушительно вопят чайки.

Анна идет быстро, не глазея по сторонам, уворачивается от сонных мастеровых и шустрых молочниц, звякающих бидонами. Дворники уже дометают улицы, и на Кузнечном ей приходится отпрыгнуть от брызг из брандспойта, которым дворник, хмурый и невыспавшийся, окатывает раскисшую от ночной оттепели мостовую. Он делает это с таким видом, будто ведет непримиримую вражду с грязью, зная, что к вечеру все это замерзнет в ровную, твердую корку.

Над Карповкой льется торжественный гул колоколов, переливается малиновым медным звоном, который, кажется, не звучит, а висит в пространстве, наполняя его до краев.

Анна останавливается на противоположной набережной, не решаясь пересечь мост. Монастырские стены из разноцветного кирпича поднимаются в бледное утреннее небо, кажутся неприступной крепостью. Пять темных куполов золотятся крестами.

Кто же так монастыри строит, — удивляется Анна, отводя глаза от суровых очертаний, — разве ж им не положено быть светлыми, легкими?

Воздух неподвижен, и темная вода Карповки неподвижна тоже, как зеркало. И в этом зеркале, вверх ногами, отражается вся обитель.

Каково это — запереть себя добровольно? Каждая душа ведь тянется к свободе? Не о ней ли писала мама, оставляя вместо себя путаную записку?

Стало быть, офицер Ярцев не принес ей счастья.

Люди превращаются в настоящих глупцов, когда речь заходит о любви.

Анна медленно бредет вдоль воды, и отражение следует за ней.

Она так мечтала, чтобы отец любил ее беззаветно — ведь он-то всегда был для нее самым умным, самым красивым, самым сильным. Только вот беда — холодным, как камень.

Наверное, нет отчаяния страшнее того, которое настигает отвергнутого.

Отец так и не оправился от маминого бегства, но не он ли подтолкнул ее к тому своим неумением выражать чувства? Заваливать жену подарками — на это он был способен, а сказать хотя бы одно ласковое слово — нет.

Был ли офицер Ярцев нежнее? Или он покорил маму страстью пылкой?

Анна останавливается, пропуская нескольких богомолок, спешащих к монастырю. Провожает их взглядом, а потом решительно разворачивается в другую сторону, едва не бегом спешит прочь, взмахивает рукой, останавливая извозчика и просит увезти ее на Офицерскую.

***

В конторе еще тихо, пустынно. Рыжий Феофан дремлет на посту, слышит шаги Анны, чутко выпрямляется.

— Эко вы рано, — бормочет он, чуть заплетаясь языком после долгого молчания.

— Доброе утро, — отвечает она, приветливо улыбаясь ему.

Молодой жандарм топает за ней в сторону мастерской.

— Анна Владимировна, а пойдемте в воскресенье на выставку электрических и механических чудес?

— Куда? — удивляется она.

— Так в Соляной городок, — буквально отвечает Феофан. — Я уже и билеты купил!

— Что это вам в голову взбрело?

— Так все ради службы… Стремлюсь к знаниям, — рапортует он громко и четко, а потом смеется. — Только я в этих механизмах ни в зуб ногой. Вот и понадеялся, что вы выручите, растолкуете.

— Выручу, — охотно соглашается Анна. — Коли Александр Дмитриевич неурочными делами не обременит.

— Вот и сговорились, — Феофан снова стреляет в нее улыбкой и бегом возвращается на свой пост, пока начальство не заметило того, что он его оставил.

Если бы Анна и в самом деле решилась вскрыть архив — то выбрала бы дежурство именно этого простодушного юнца. Кажется, не так трудно обвести его вокруг пальца.

***

— Мещерский — мошенник, — Лыков отчаянно зевает. — Мы с Семеном Акимовичем полночи каталоги сверяли… и вот незадача: на треть его безделушек нет приличных бумаг. Написана всякая ерунда — мол куплено в такой-то лавке, а глянешь внимательнее — а лавки и вовсе нету!

— Подворовывал, стало быть, диковинки? — понимающе кивает Архаров. — Помнится, Фальк тоже жаловался, что Мещерский вовсе его извел, требуя продать какую-то старинную безделицу. А коли владелец совсем упрямился, то наш меценат не брезговал и без спроса взять.

— Так точно, — подхватывает Лыков. — Из экспонатов времен французской войны в музее представлена только сабля, чье прошлое снова сомнительно. Где ее раздобыл Мещерский — неведомо, бумажка на нее липовая. Возможно, что и в смоленском доме Полозовых. Отправили запрос в губернию, может, кто и вспомнит, что к ним миллионщик наведывался.

— Вот люди, — меланхолично произносит Прохоров. — Из-за какой-то сабли готовы ближнего придушить и на железяки подвесить.

— Я хочу еще раз взглянуть на «Кустос Ридикулус», — вызывается Анна. — Что-то ведь за два месяца Полозов разглядел в системе.

— Возьмите с собой жандарма и езжайте, — разрешает Архаров.

— Можно я с Анной Владимировной? — вдруг спрашивает Петя. — Хоть посмотрю, что это за чудо такое — радакулус этот.

— Ридикулус, — поправляет Анна. — В переводе с латыни значит — нелепый.

— Она еще и латынь разумеет, — бормочет себе под нос Прохоров.

Архаров несколько секунд внимательно изучает Петю, будто взвешивает, не ждать ли от него нового подвоха. И только потом отпускает его тоже.

В коридоре Прохоров отводит Анну в сторонку.

— А вечером вы со мной, — интимно шепчет он. — Будем платья и шляпки мерить, подбирать вам нужный вид.

Чучело и есть, уныло думает Анна. Луковое ряженое чучело.

***

В музее она ходит по пустым залам, разглядывает амуров Полозова в античном зале — красивые. Объясняет Пете, как устроен «Кустос Ридикулус».

— А художник мог спуститься в подвал, где расположен главный узел? — спрашивает она у сторожа Жарова.

— Как можно, — обижается он. — У нас все строго: дверь на замке, ключи у меня.

— Что же тогда он мог увидеть?

Анна пытается вообразить себя Полозовым. Переходит от одних экспонатов к другим. Что он тут увидел такого, чего не видит она?

Петя, потрясенный искусством неведомого жанра «модерн» отступает от нарисованных женщин лилово-оранжевого цвета, цепляется каблуком сапога за роскошный персидский ковер. Ахает, взмахивает руками и с грохотом ухает на пол.

— Надо бы