Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

Красный от стыда и боли Петя яростно дергает ногами. Ковёр топорщится, открывая отполированный паркет и утопленный в него латунный ободок.

— Вот проклятая штуковина! — ругается он, потирая ушибленное колено и с ненавистью глядя на металлический круг.

— Это всего лишь пневмоподушка, — Анна приседает на корточки рядом с ним. — Видите, латунный обод? Внутри — герметичная емкость с воздухом. Стоит наступить в неурочный час, когда «Кустос» на взводе…

Она любовно гладит холодный металл, стирая пыль. Пальцы, с детства привыкшие читать малейшие неровности на стали и латуни, улавливают то, чего не видит глаз.

— …тогда сработает клапан, и сигнал по трубам пойдет к центральному механизму, — заканчивает Анна фразу и склоняется ниже, чтобы разглядеть тонкую гравировку. Обод испещрен мелкими, причудливыми насечками, однако разобрать можно и без лупы.

Надпись гласит: «замысел Березова».

Фальк бездарный плагиатор, осознает Анна, он просто не смог противостоять искушению. Да, он позаимствовал чужую идею, однако оставил невидимый поклон настоящему изобретателю.

— Архив Спиридонович, — обращается она к сторожу, — а художник Полозов цеплялся за этот ковер?

— А то! Лоб себе до крови расшиб, едва ковер не заляпал.

— Конечно, — Анна смеется. — Петя, вы такой умница! Пойдемте, куплю вам леденец на палочке.

— Я? — искренне поражается он. — Мне?

Глава 27

Всю обратную дорогу Петя болтает без умолку:

— Вот это дело, — тараторит он, — вот это загадка на загадке! Я ведь, Анна Владимировна, перед вами нарочно хвост распускал. Если взаправду — я покойников страх как не люблю, и как меня сыскари на дело тащат — аж поджилки трясутся: а ну там пакость какая? Дважды падал в обморок, вот стыдобища… А тут Виктор Степанович говорит — к нам через неделю-другую направят нового механика, барышню… Тут ведь сразу дурное на ум приходит, кто же знал, что вы дочь!

Она в ответ лишь хмурится. Через неделю-другую? Архаров настолько был уверен, что она ему не откажет? Стоило поманить Ванечкой, как одержимая Анечка на все согласилась…

Почему же отец избрал для нее именно такое искупление — полицию? Ведь наверное мог придумать другое занятие, с его-то связями. Конечно, ни в одну приличную лавку или дом каторжанку не взяли бы, но если бы сам Аристов настоял — может быть. Мыслил логически? Нарушала законы — так будь любезна, посмотри на себя с изнанки?

Гадать тут бессмысленно — ей снова не хватает вводных.

— Александр Дмитриевич! — ахает Петя, когда гроб останавливается на заднем дворе конторы, и пулей срывается с места.

Анна вскидывает на плечо тяжелый ящик фотоматона и неуклюже покидает экипаж.

Мальчишка уже пританцовывает перед Архаровым, который то ли откуда-то возвращается, то ли куда-то собирается:

— Александр Дмитриевич, мы нашли, нашли! Я как ковер задрал — а там гравировка, стало быть…

— Превосходно, — ровно отвечает шеф, — Борис Борисович, ведущий сыщик по делу Мещерского, находится в своем кабинете. Он будет признателен за доклад.

— Конечно, — тушуется Петя, не ожидавший такого равнодушного приема.

Рыжий жандарм Феофан, сопровождавший их в музей, захлопывает двери пар-экипажа, молча забирает у Анны фотоматон и тащит его внутрь. Она тихо благодарит его вдогонку и тут же забывает об этом. Идет вдоль здания, разглядывая окна первого этажа. Если мастерская выходит на улицу, стало быть, архив — во двор.

Анна сворачивает в закуток за двориком — узкую щель, пустую и безликую, где лишь потемневший кирпич, утоптанная земля, ни скамеек, ни фонарей.

Стена управления — почти слепая, только одно невысокое оконце без всяких решеток. Забор высок, но кого и когда останавливали заборы?

Она почти прижимается к толстому и пыльному стеклу, пытаясь разглядеть что за ним: лестница в подвал, кажется. И вздрагивает от знакомого голоса за спиной:

— Анна Владимировна?

— Это же нелепо, Александр Дмитриевич, — не оборачиваясь, уличает она.

— Что именно?

— Всё вместе. Сложнейшие механизмы внутри. Регистратор, перфокарты, шифры… А сюда может залезть любой дворовый мальчишка с гвоздодером.

Ваш превосходный архив защищен лишь стандартным замком Гофмана образца семьдесят восьмого года. Я знаю три способа вскрыть его бесшумно, без повреждений и за две минуты.

Архаров дышит так тихо, что ей начинает казаться, будто он растворился в остатках ноября, исчез вместе с листвой, которую старательно сметают дворники. Резко обернувшись, Анна обнаруживает его буквально в нескольких шагах от себя. Если бы она могла разобрать нюансы вечно одинакового лица, то решила бы, что это замешательство.

— Кто осмелится забраться в сыскное управление? — спрашивает он.

Она негромко смеется.

— Вы еще святой водой окропите, чтобы черти не лезли… Коли есть такая вероятность, то однажды ей кто-то всенепременно воспользуется. Искушение велико.

Архаров делает было шаг вперед, но тут же останавливается. Анна лопатками ощущает кирпич стены. Узкое пространство становится вдруг еще более тесным.

— Стало быть, искушение, — повторяет он с усмешкой. — Что же вам понадобилось в этом архиве, Анна Владимировна?

— Любопытство разобрало, — честно отвечает она, потому как врать ему слишком жалко. — Захотелось на свое личное дело взглянуть, да вот Семен Акимович без вашей резолюции не позволил.

Калейдоскопом — узором из разноцветных стеклышек — проносятся далекие вспышки в его взгляде, и пасмурное серое небо превращается в холодную сталь. Анна смотрит, как светлеют его глаза, и ей почти весело.

В их странном противостоянии, пожалуй, ее ведет вперед азарт. Вот что странно: она не боится Архарова, возможно, никогда по-настоящему не боялась. Ненависть да, терзала ее долгие годы, приходя на выручку в самые безнадежные времена. Но теперь превратилась в кураж дуэлянта, который прицеливается перед выстрелом. Выживет только один, не так ли?

— И первое, что вам пришло в голову, — мягко уточняет Архаров, но Анна не обманывается этой мягкостью, — это тайно пробраться в архив, а не прийти ко мне за разрешением?

— Вы будто не знаете, как я устроена, — она отталкивается лопатками от стены, приближается сама с неким вызовом. — Однако не пробралась ведь.

— Ждете награду за то, что ведете себя как приличный человек?

— Разве посмею?

Анна обходит его по часовой стрелке, запирая в невидимый круг. Архаров недвижим, плечи прямые, голова вскинута. Однако он ощутимо напрягается, когда она оказывается за его спиной. Одет не в шинель, а только сюртук — неужели не мерзнет на ледяном ветру?

— У вас, Анна Владимировна, блестящий ум, — говорит он безо всякого выражения, — однако суматошное сердце. Что вы хотите увидеть в старых допросных листах да протоколах?

— Ходатайства матери, может быть… В историю с ее возвращением в Петербург и уж тем