Восторг гаргульи - Наоми Лукас

‒ Достаточно взрослый, чтобы начать обучать ученика, который сможет заменить меня. За коллекцией нужно ухаживать.

Хочет ли он, чтобы я стала такой, как он?

Я косо смотрю на него.

‒ Почему я должна тебе доверять?

‒ О, тебе не следует, не совсем.

Я поджимаю губы.

‒ Ты обещал реальные ответы.

‒ Тогда как насчет правды: иногда ты можешь доверять мне, потому что нет никого, кто мог бы сделать эту работу лучше. Есть и другие, и с некоторыми из них ты уже познакомилась.

Я киваю, вспоминая странных знакомых Хопкинса, которые приходят после закрытия магазина. Они идут прямо к нему в кабинет или в библиотеку.

‒ Только я не знаю ни одного человека, работающего так, как я. У всех остальных есть повестка дня. Возможно, есть другие, кто сможет научить тебя большему и обучить лучше, но я могу обещать, что мои инструкции будут беспристрастными. Я поклялся в этом. Как это? Честность помогает тебе чувствовать себя лучше?

Папин грузовик выезжает из-за угла, и я машу ему рукой.

‒ Не особенно.

Хопкинс встает.

‒ Как бы то ни было, мне очень жаль. Мне не нравилось заставлять тебя справляться с этим самостоятельно. Я мог только подготовить почву… Все зависело от тебя. Я знал, что ты нравишься горгулье ‒ он просыпался только тогда, когда ты была рядом. Пролить на него кровь и сблизиться с ним ‒ это полностью твоя заслуга. И если это утешит…

Хопкинс протягивает мне небольшую сумку.

‒ Возьми это ‒ никаких обязательств по работе. Это поможет тебе восстановиться. Просто просмотри мои письменные инструкции и обязательно следуй им в точности. Для достижения наилучших результатов я рекомендую проводить ритуал, когда ты одна. Сумерки благоприятны. Полезно произнести несколько молитв заранее. Им это нравится.

Я плотно сжимаю губы, не реагируя. Я беру сумку, когда подъезжает папа, настороженно наблюдая за Хопкинсом. Встав, я киваю ему, пока папа паркуется. Хопкинс помогает мне сесть в грузовик и уходит.

Папа смотрит на сумку у меня на коленях и заводит грузовик.

‒ Чего хотел Хопкинс? Что это у тебя там?

‒ Подарок. Он хочет, чтобы я осталась, дает мне своего рода повышение.

Отец надолго замолчал. Мы не говорили о моих обстоятельствах, не откровенничали. Он знает, как необычно я вела себя в недели, предшествовавшие «землетрясению». Он обнаружил забрызганный кровью музей и меня, лежащую в подвале, и я до сих пор не понимаю, как это произошло. От мамы, может быть, и смогла бы отвертеться, папа же внимателен.

‒ Значит, повышение? ‒ вздыхает он. ‒ Это рискованно, не так ли, о чем бы он тебя ни просил?

‒ Да. Я думаю, он хочет, чтобы я стала его помощником, может быть, учеником…

‒ Ты уверена, что это хорошая идея?

‒ Нет, не уверена, ‒ отвечаю я, переворачивая сумку. ‒ Мне придется об этом подумать.

‒ Сделай это.

Он молчит еще долгое время.

‒ И, если ты согласишься на эту работу, можешь ли ты оказать мне одну услугу?

‒ Конечно, какую?

‒ Если снова случится беда, можешь хотя бы предупредить меня?

‒ Я сделаю все, что смогу.

С кряхтящим согласием он включает радио.

Вечером того же дня я возвращаюсь в свою спальню.

Странно возвращаться сюда, с окном в крыше наверху и балконом, куда однажды вторгся Зуриэль. Звезды, нарисованные на потолке, напоминают мне о лучших днях, когда я верила в волшебство и счастливый конец до того, как обязанности уничтожили это.

Сидя на кровати, я открываю сумку и просматриваю ее содержимое.

Это ангельский коготь, завернутый в полупрозрачные волосы, один из экспонатов Хопкинса. Его рукописные инструкции заключаются в том, чтобы распустить волосы, вплести в них коготь и ждать. Вот и все. Там не сказано, что произойдет.

«Они любят молитвы».

Немного испугавшись, я крепче сжимаю коготь. Эти ангелы... создали Зуриэля. Они сделали его наказание ‒ оковы, сначала из камня, а потом из смерти, которую я запретила ему принимать. Несмотря на все это, он никогда не рассказывал мне, что именно они собой представляют. Только то, что они выстроены в иерархию и только низшие могли вмешиваться в дела Земли. Как и демоны, слишком много света требовало балансировки, и поэтому они использовали горгулий ‒ посредников ‒ для контроля свободных демонов.

Я изучаю красное небо, вращая когтем в руке, желая верить, что это способ общения с Зуриэлем.

Сердце замирает. «Возможно, это мой способ попрощаться».

Что бы это ни было, для его использования нужно верить, что Хопкинс меня не обманет. Снова.

Он сказал, что у меня хорошие инстинкты. Я думаю, он прав.

Решив довериться себе, когда мне больше нечего делать, я отвожу полупрозрачные волосы в сторону, закручиваю свои на место и прячу коготь под подушку.

Я засыпаю быстрее, чем за последние месяцы, забывая о молитвах.

Я стою на кладбище, передо мной широко раскрыты толстые деревянные двери Старой церкви. Здание ярко-белое, отреставрированное, сияющее светом, который притягивает меня ближе, светом, который я слишком хорошо узнаю.

Это не тот оттенок, что у Зуриэля. Он ярче, голубее, ему не хватает тепла, которое делало его свет его собственным.

На помосте стоит ангел, его черты размыты исходящим от него светом, и мне приходится закрывать лицо и смотреть в пол, когда я приближаюсь.

‒ Ты меня вызвала? ‒ раздраженно спрашивает ангел.

‒ В-вызвала?

Свет становится ярче.

‒ Такая невежественная.

‒ Я победила демона. Думаю, я больше не могу позволить себе роскошь незнания. Мне подарили твой коготь.

‒ Правда?

В порыве перьев и крыльев они спускаются вниз. Они возвышаются надо мной, их свет настолько ярок, что я зажмуриваю глаза и закрываю лицо ладонями. Давление, рука на моем лбу, и воспоминания вспыхивают перед моим мысленным взором.

Они воспроизводят каждый момент, который я провела с Зуриэлем.

Хороший, плохой. Красивый, мучительный. Я наблюдаю, как разворачиваются недели, пока не плачу, приближаясь к концу. Мое тело извивается, пытаясь удержать Эдрайола, а Зуриэль освещает меня изнутри.

Только видение на этом не останавливается.

Мне дано благословение и проклятие стать свидетелем того, что происходит дальше.

Мое тело неподвижно, без сознания, очищено и исцелено светом Зуриэля, вот только он не может меня разбудить. После безуспешных попыток он спотыкается, его тело напрягается. Все начинается с пальцев рук и ног, когда он борется с неподатливыми суставами.

‒ Что происходит? ‒ хнычу я.

‒ Его работа окончена. Он уходит в