Восторг гаргульи - Наоми Лукас

‒ Что? ‒ задыхаюсь я. ‒ Это его награда? После всего? Потому что он достиг своей цели?

‒ Человек, это не твоя роль задавать вопросы.

Зуриэль укутывает меня в одеяло и нежно укладывает у подножия лестницы. Кажется, каждый момент стоит ему боли, поскольку его тело становится все более жестким. Наконец он целует меня в лоб. Медленно он поднимается наверх, становясь так, как всегда стоял, прикрывая мою спину, пока я работаю на стойке регистрации.

Порезы исчезают, хвост восстанавливается, он занимает свой пост. Он замирает, становясь камнем. Навсегда.

Когда это сделано, остается только тишина.

Я сжимаю кулаки и дрожу, когда новая волна слез течет по моему лицу.

Чья-то рука поднимает мой подбородок.

‒ Столько храбрости от одного маленького человечка.

‒ Я любила его.

‒ Я вижу это.

‒ А теперь, поскольку нам это удалось, он ушел.

‒ Горгульям никогда не суждено найти смысл, выходящий за рамки их назначения…

‒ Но он это сделал! У нас был… смысл. Наш успех зависел от этого значения.

‒ Ни одна горгулья раньше не побеждала демона.

‒ Я думала…

‒ Ни одна горгулья не любила человека. Это… не в их природе, ни в одной из наших натур.

Ангел размышляет, слышится жужжание.

‒ Неадекватность его вида никогда не вызывала беспокойства, поскольку каменная защита была достаточно мощной, чтобы обеспечить безопасность королевств и их обитателей. Однако, поскольку Зуриэль пробыл на этой Земле гораздо дольше, чем кто-либо из его сородичей, возможно, он адаптировался к окружающей среде. Ты показала мне нечто поистине замечательное, и подобные открытия достойны пересмотра.

Прежде чем я успеваю задать вопрос, они прижимают руку к моей груди, и меня выталкивают из церкви, мимо кладбища, за пределы света звезд.

Глава 31

Незнакомец на рассвете

Саммер

Слабый свет проникает в мою комнату, когда на потолочном люке собираются первые зимние снежинки. Наконец-то я проспала целую ночь.

Засовывая руку под подушку, я ищу коготь. Он пропал.

Мое сердце замирает. Я не уверена, чего, по мнению Хопкинса, я могла бы достичь, вызвав ангела. Отголоски сна медленно возвращаются ко мне. С нежностью я вспоминаю нежное прощание Зуриэля, то, как он обнял меня и поцеловал в лоб, но, когда я вспоминаю последовавший за этим разговор, у меня сводит живот.

Вечное погребение Зуриэля было наградой за наш успех. От нас не ожидали успеха. Ангел на самом деле не говорил о нем так, будто он был чем-то большим, чем просто инструментом, и был удивлен, что моя горгулья вообще смогла полюбить.

У меня даже не было возможности поговорить с Зуриэлем, попрощаться, сказать ему, что я люблю его. Лучше бы я не ждала. Мне хотелось бы сказать ему, что люблю его, задолго до того, как я оказалась в ловушке во тьме, наполненный отчаянием.

Повернувшись, я беру с тумбочки телефон и начинаю просматривать электронную почту. Одно из них от работодателя должности, на которую я подала заявку несколько месяцев назад. Они приглашают меня на собеседование. Это должность, на которую я подхожу с обязанностями, которые хотела, но теперь, сколько бы раз я ни читала электронное письмо, у меня нет вдохновения отвечать.

Невозможно представить возвращение в реальный мир. Глядя на свой флакончик с антидепрессантами, я надеюсь, что они скоро подействуют. Прошло три недели.

Я убираю телефон, решив поговорить с Хопкинсом о его подарке.

Я лениво принимаю душ, греюсь в горячей воде и возвращаюсь в свою комнату. Мои джинсы свободны, а макияж слишком темный для моей новой бледности. Рассматривая свое отражение, я задаюсь вопросом, не кажутся ли новые очки слишком яркими на моем суженном лице, и когда мой взгляд останавливается на безупречном торсе, я быстро прикрываю его свитером.

Быстро почесав Устрицу, я сбегаю вниз, обхожу кухню и направляюсь к входной двери, уходя прежде, чем мама это заметит. Она перешла от попыток найти мне парня к попыткам найти мне терапевта. Она знает нескольких, и все они ее друзья.

Я не знаю, что хуже.

Поездка в музей рутинная, и я почти не смотрю на проезжающие мимо дома и постройки. Трудно поверить, что я езжу по этой дороге почти каждый день уже больше года. Когда я впервые устроилась на эту работу, я думала, что она продлится всего пару месяцев, не дольше сезона.

Когда я паркуюсь рядом с «Хлеб и фасоль», я останавливаюсь, глядя в окно. Бизнес кипит, вернулся к прежней жизни. Сейчас заведением управляет сестра Джона, и, как это ни странно, я рада за нее ‒ ей всегда больше всего нравилась кофейня.

Засунув руки глубоко в карманы пальто, я иду мимо переулка, где умер Джон. Я не знаю, что случилось с его останками, и предполагаю, что полиции нечего было найти. Я могу только представить, что его труп был уничтожен или съеден червями и исчез, как и предыдущий носитель Эдрайола.

Все движутся вперед.

Музей странностей Хопкинса выглядит так, как я видела его в последний раз: шторы все еще задернуты. Хотя на входной двери висит новая вывеска, написанная нацарапанным почерком Хопкинса.

«Сегодня возобновляем работу».

Я колеблюсь на пороге, гадая, ужасная ли это идея.

Сглотнув, я отпираю дверь и вхожу.

Музей приведен в порядок, книжные шкафы сувенирного магазина отремонтированы, предметы возвращены на полки. Ощущается стойкий запах чистящих средств. Хопкинса нигде не видно, но комната не пуста. Странный мужчина стоит за стойкой и протирает ее.

Увидев меня, он останавливается. Новый сотрудник?

Вместо того, чтобы представиться, я замираю, устремив взгляд в пустой угол позади него.

«Зуриэль исчез».

Затаив дыхание, я смотрю в пустое пространство.

‒ Саммер? ‒ спрашивает мужчина низким, знакомым голосом.

То, как он меня изучает, он ждет, что я что-нибудь скажу.

‒ Мы знакомы? ‒ даже когда я говорю это, я не могу уделить ему все свое внимание.

Сердце у меня застряло в горле, глаза устремлены в пустой угол.

‒ Что случилось с горгульей?

Новый парень выходит из-за стойки, привлекая мой взгляд.

Он стоит слишком близко, чтобы мне было комфортно, и мне приходится напрягать шею, чтобы посмотреть на него.

Он высокий, крупный для мужчины. Я ожидаю, что кто-то вроде него станет солистом металлической группы, внушительный, но несложный. Он из тех парней, которые никогда не заметят такого нормального и скромного человека, как я. Он не похож на человека, которого Хопкинс нанял бы, если