О проклятиях и ухаживаниях - Эль Лаванделль

мать падает на кушетку и закрывает лицо рукой. Она не упала в обморок, но, боги, она великолепно притворяется. Я давно привык к ее драматизму и теперь стою выше этого — хотя некоторые сказали бы, что я сам унаследовал его.

— Возможно, вам стоит задать этот вопрос принцессе Минетте, — протягиваю я. — Это она меня обманула.

Тибальт давится смехом. Он стоит у двери, такой же преданный, как всегда, и, как всегда, мои родители его игнорируют. Здесь не от чего защищаться, но мне приятно знать, что кто-то на моей стороне.

— Я просто не понимаю. — Моя мать опускает руку. Ишь, она уже встала. — Она была на балу — я помню ее.

— Это неважно. — Я поднимаю руки. — Я не женюсь на ней. Мы уже договорились — она согласилась — завтра она уезжает домой.

— Ты не говорил с нами об этом, — говорит отец. — Как по-детски. Как глупо.

— Я люблю другую. — Я скрещиваю руки. — Если вы хотите снять проклятие, вы должны позволить мне жениться на ней. Вы не должны повторять ошибки своих родителей. В этом ведь суть проклятия, не так ли?

Я смотрю в окно, умоляя о проблеске солнца, о чем угодно, что придаст мне сил сказать правду.

— Кто? — Отец бросает на Тибальта обвиняющий взгляд. — Это⁠…

Тибальт поднимает обе руки.

— Это не я, Ваше Величество. Я бы не согласился на помолвку. Я не создан для брака.

— Ах… — Отец усмехается. — Хорошо. Хорошо, что это не один из служащих.

Тибальт сдерживает очередной приступ смеха, вместо этого кашляя.

Я люблю его, но, боже праведный, я также его ненавижу.

Я прочищаю горло.

— Чтобы снять проклятие, нужен брак истинной любви. Я верю, что смогу избавиться от этого проклятия раз и навсегда, но женитьба на Минетте не поможет.

Мать встает и разглаживает юбку.

— Очень хорошо. Ты уже решил, и мы ничего не можем с этим поделать — но мы не будем менять дату вашего бракосочетания. До осеннего полнолуния почти две недели, и мы должны им воспользоваться.

Я не хочу торопить свадьбу с Офелией, но у нас есть столетия, чтобы наслаждаться друг другом и углублять нашу любовь. Если бы все было иначе, у нас мог бы быть неторопливый период ухаживания. Увы, это не та жизнь, которую я живу.

Она, конечно, поймет… не так ли?

— Хорошо, — тихо говорю я. — Мы поженимся в осеннее полнолуние.

— Смотри не теряй больше времени, — говорит отец. — Мы должны встретиться с этой новой разрушительницей проклятия.

Офелия

Я не вижу Эмира — я чувствую его. Его рука обхватывает мою, и он тянет меня в темный коридор, прижимая к стене. Свет в этих коридорах обычно загорается, когда кто-то проходит, но сейчас нет, давая нам укрытие тени. Его другая рука закрывает мой рот, заглушая вздох, который он у меня вырывает.

— Прости, — шепчет он, глаза сияют весельем. — Я не хотел тебя пугать. — Он убирает руку, позволяя мне говорить.

— Да, хотел. Ты любишь меня пугать.

Я тоже это люблю. Наслаждение пульсирует между бедер, и я сжимаю их вместе. Сейчас не время и не место для такого возбуждения.

— Возможно. — Его лоб прижимается к моему. — Или, возможно, я просто хотел тебя увидеть. Прошло слишком много времени.

— Всего лишь день.

— Как я и сказал, слишком много времени. Прости, что был так занят.

— Если ты пришел сообщить новости, я уже слышала. — Я поднимаю бровь. — Ты слишком медлителен.

— Как слухи разошлись так быстро? — Его глаза сужаются. — Эти проклятые сплетники.

— Кому ты рассказал? — Я играю с прядью его длинных, блестящих волос. Он, должно быть, рассказал достаточно многим, что нам можно украсть этот момент наедине, но мое сердце все еще колотится от волнения.

Он прочищает горло.

— Ну… всем. Мои родители выпустят официальное заявление через несколько дней.

Мои глаза расширяются.

— Тебе не следовало⁠…

— Я не могу оставаться связанным с ней, когда мое сердце принадлежит тебе.

Моя грудь вздымается.

— Нам все еще нужно решить так много других вопросов. Усиливающееся проклятие, то, что оно поражает высших фейри — ты рассказал родителям об этом?

Его выражение темнеет.

— Нет и не расскажу. Если они узнают, они будут только давить на меня, чтобы я женился на ней — на более надежном выборе, в их глазах.

У меня падает сердце.

— О.

— Не волнуйся. Я знаю, что ты — более надежный выбор, что бы они ни думали. Я сказал им о тебе — не назвал имени, но сказал, что нашел свою истинную любовь. Ту, кто снимет проклятие.

Все, что он говорит, погружает меня в состояние замешательства, и я выхожу из него только когда он так ясно говорит, кто я для него — его истинная любовь. Я — истинная любовь принца. Он обожает меня достаточно, чтобы оставаться прижатым ко мне, даже когда я грязная и влажная после уборки.

Человек, который когда-то презирал саму идею истинной любви, теперь верит в нее из-за меня. Боги, какое огромное давление — но мое сердце уже его, и я не могу его забрать.

В то же время он называет меня титулом, который несет достаточно тяжелое бремя, чтобы отправить меня прямо в Ад — та, кто снимет проклятие. Разрушительница проклятий.

Как это может быть я?

— Эмир? — зовет кто-то — его отец, понимаю я.

Король.

Я ожидаю, что принц отстранится от меня. Вместо этого он разделяется надвое — к чему я все еще привыкаю. Его двойник идет к отцу, пока он сам остается прижатым ко мне, снова закрывая мой рот рукой.

Он покрывает мою шею мягкими поцелуями, и я таю, не особо вслушиваясь в бормотание двойника Эмира и его отца.

Тепло разливается в животе.

— Твоя мать и я требуем аудиенции с твоей новой нареченной, — говорит король. — Не откладывай. Мы должны дать свое одобрение, прежде чем вы объявите о помолвке.

Помолвка? Объявление? Это так скоро.

Мои глаза расширяются. Я благодарна, что Эмир слишком занят, впиваясь зубами в мою шею, чтобы заметить шок на моем лице.

— Скоро все устрою, — говорит другой Эмир, звуча не так, как я его когда-либо слышала — он скован и механичен, и это мало связано с использованием магического двойника. Так он, видимо, разговаривает со своей семьей.

— Позаботься об этом быстро, — говорит король.

Второй Эмир возвращается, и рука убирается с моего рта.

— Прости, что так шокировал тебя, — шепчет он, звук исходит от обоих его версий.

— Это… все происходит так быстро.

— Если ты не