Дерзкий Уайлдер - Ребекка Яррос

— Ты разочарована? — спросил он, когда мы свернули с шоссе на дорогу, ведущую к морю.

Я потянулась к нему и провела рукой по его волосам. Пакстон склонил голову, прижавшись к моей ладони, и все во мне — разум, сердце и тело — как будто проснулось, чтобы вобрать в себя и запомнить это прекрасное мгновение.

— Наоборот. Все даже лучше, чем я ожидала.

Пакстон свернул на парковку у пляжа, заехал на первое же свободное место и заглушил мотор. Потом повернулся ко мне и, не успела я опомниться, поцеловал меня. Это был совершенно волшебный, сказочный поцелуй. Его язык у меня во рту — да, скажем прямо, сказка была явно не детской — наводил на мысли о сексе и теплых ночах, полных неги и страсти.

Пакстон отстранился гораздо раньше, чем мне бы хотелось.

— Я так хотел тебя поцеловать. С тех пор, как увидел в этом платье.

— Я тоже хотела, чтобы ты меня поцеловал, — призналась я.

Я огляделась по сторонам. Слева от нас простирался великолепный песчаный пляж, усеянный зонтиками от солнца и почти пустой, за исключением нескольких купальщиков. Вода блестела на солнце, набегая на песок мягкими волнами прибоя.

— Это… это…

— Пляж Калафатис, — сказал Пакстон. — Я помню, как ты говорила, что тебе хочется на него посмотреть.

Я думала, что предыдущие мгновения были прекрасны, но сейчас… у меня просто не осталось слов. Пакстон помог мне выйти из джипа, и мы спустились на пляж.

— Он точно такой, каким я его представляла. Как на их фотографиях.

Я не могла насмотреться, мне хотелось запомнить все до мельчайших подробностей, от ощущения песка и камушков под ногами до разноцветной морской воды — где-то синей, а где-то почти зеленой.

— На чьих фотографиях? — спросил Пакстон.

— Моих родителей. Здесь папа сделал маме предложение. — Я достала из сумки бумажник и вытащила из отделения для банковских карт потертый старый снимок. На нем папа поднял маму над головой на вытянутых руках, ее волосы упали на одну сторону, и было видно, как она улыбалась. Папа тоже улыбался, и любовь явственно ощущалась в их взглядах, в каждой линии их тел. Я протянула фотографию Пакстону, пытаясь соотнести фоновый пейзаж на снимке с береговой линией.

— Невероятно. Моя мама выросла на этом острове.

— К вопросу о совпадениях, — пошутила я.

— Или о судьбе, — сказал Пакстон, забирая у меня фотографию. Он прошел чуть дальше, остановился примерно на середине, наклонил голову и прищурился, разглядывая пляж. — Вон там, — сообщил он, указав прямо вперед и держа фотографию на вытянутой руке. — Они стояли вон там.

Волны эмоций нахлынули на меня, как волны моря — на берег.

— Мне всегда нравилась эта фотография, — отозвалась я. — У моих родителей очень счастливый брак, и каждый раз, когда я смотрю на этот снимок, я чувствую, как сильно они любят друг друга. Я сама как будто прикасаюсь к этой любви, к этому счастью, и верю, что когда-нибудь у меня тоже будет такая любовь. — Я поймала пристальный взгляд Пакстона и покачала головой. — Глупо, я знаю. Мне просто хотелось однажды оказаться здесь, постоять на том месте, где стояли они.

Мне хотелось проверить, смогу ли я отпустить страх и прикоснуться к любви.

— Это не глупо. Это прекрасно, — сказал он. — Стой здесь.

Пакстон подошел к молодой женщине, отдыхавшей на пляже, и быстро заговорил с нею по-гречески, показывая то на фотографию, то на меня, а потом вытащил из кармана фотоаппарат — конечно же, он захватил с собой фотоаппарат. Женщина кивнула и подошла ко мне вместе с Пакстоном.

— Пойдем, — сказал он с улыбкой и подвел меня к самой кромке воды.

Женщина махнула рукой — мол, сдвиньтесь чуть вправо, — и мы отошли вправо, пока она не вскинула руку.

— Да, чуть не забыл. — Пакстон опустился передо мной на колени и принялся расстегивать ремешки моих туфель. — На снимке она босиком.

Он хотел воссоздать фотографию. И как, скажите мне, сопротивляться такому мужчине?! Мужчине, заключавшему в себе все, что было мне необходимо, причем до недавнего времени я даже не знала, что мне это необходимо. Я ожидала услышать в голове тревожный звоночек, который меня образумит и вытащит из кроличьей норы, куда я так охотно собиралась залезть, но тревоги не было. Лишь ощущение покоя, как бывает, когда ты доподлинно знаешь, что все идет правильно.

Пакстон снял с меня туфли, и все это походило на какой-то сюрреалистический сон, и все же я никогда раньше не чувствовала себя настолько проснувшейся — настолько живой.

Он придвинулся ближе ко мне и почти с трепетом прикоснулся губами к одному из моих шрамов, и мое сердце чуть не разорвалось от избытка эмоций. Слишком много всего… и Пакстон… такой идеальный, внимательный, нежный… слишком близко ко мне и все-таки недостаточно близко. Он поднялся на ноги и встал прямо передо мной, заполнив собой все мои чувства, и мир вокруг сузился до одной точки, где стоял Пакстон. А потом он протянул руку, собрал мои волосы и перекинул их мне через плечо.

— Ты готова?

Я не могла говорить и только молча кивнула.

— Ты невероятная, Лия, — прошептал Пакстон и поцеловал меня в губы.

Этот легкий нежный поцелуй опрокинул мой последний внутренний барьер, и я осталась без всякой защиты, но почему-то мне не было страшно.

Радость наполнила каждую клеточку тела и засияла в моей улыбке, когда Пакстон подхватил меня на руки и поднял над головой. Он не сводил с меня глаз, его улыбка была игривой, сексуальной, горячей, яркой и дерзкой… как и он сам.

В этом мгновении, в этом кусочке вечности не имело значения, что наше время вдвоем ограничено и скоро закончится и что наша близость обостряла во мне все эмоции. Не имело значения, что Пакстон воплощал в себе все, чего я клялась никогда не хотеть, и что он каждый день рисковал жизнью, пугая меня до чертиков. Не имело значения, что я знала его всего пять недель. Все, что раньше было так важно, исчезло вместе со здравым смыслом, оставив чистейшие чувства, бурлящие в моей крови, поющие в каждом нерве.

Именно в это мгновение я влюбилась в Пакстона Уайлдера.

Я обхватила его лицо руками, ощущая ладонями колкую щетину у него на щеках, и сказала единственное, что могла сказать:

— Да. Я говорю «да».

Пакстон улыбнулся мне самой прекрасной улыбкой на свете, и разделявшее нас пространство наполнилось миллионом возможностей, и нас закружило в потоке заряженных