Мы в разводе. Не возвращайся - Диана Ярина

Хихикает.

На секунду в комнате повисает ошеломленная тишина, а потом кто-то из взрослых нервно сглатывает.

И тут до меня доходит.

До этого момента я и внимания не обратила, а сейчас…

Я смотрю на ее платье.

Оно же точь-в-точь, как у меня.

Она еще и платье один в один надела, тварь! Тот же фасон, тот же изумрудный шелк.

Только на ней оно сидит вызывающе, подчеркивая каждый изгиб.

Грудь — большая, налитая, еще высокая, не испорченная тремя вскармливаниями…

Это не совпадение. Это послание и плевок в мою сторону.

Или это — подарок моего мужа? — проносится в голове ледяная, унизительная догадка.

Он нам одинаковые платья дарит?

ЗАЧЕМ?!

Чтобы сравнить молодую и старую?

Чтобы не заморачиваться?!

Я поднимаю на него взгляд. В нем читается недоумение, потом появляется искра недовольства.

Он и не заметил.

Для него мы уже давно просто два разных человека.

Одна — прошлое. Другая — будущее.

Или просто смотрел лишь на нее, а на меня и внимания не обратил.

Боже, зачем я только старалась выглядеть на все сто процентов?!

Ему же плевать, хоть в платье я или в мешке из-под картошки!

Ему ПЛЕ-ВАТЬ на меня, она — его отрада…

И в этот момент мне становится так больно, так мучительно больно, что я ничего, кроме этой боли, больше не чувствую.

Она меня ослепляет. Она меня будоражит.

Она поднимает в ответ во мне что-то такое темное, глубинное.

То, что заставляет меня отбросить вилку, она со звоном падает на тарелку.

— У вашего отца есть одно объявление, — смотрю на него. — Вперед.

— Баба не в настроении, — задумчиво произносит Саша. — У нее эти… как его… ПСМ! — выкрикивает.

— ПМС? — подает голос Эмилия.

Негромко, но голос у нее хорошо поставлен.

Она сразу привлекает внимание к себе, к своей персоне.

— Не думаю, что у вашей бабушки, — подчеркивает мой статус. — ПМС.

Будто я — не жена, но только бабушка.

— В таком возрасте они и прекращаются, — позволяет она легкий смешок.

Ее слова — удар ниже пояса. Публичное напоминание о моих годах, о том, что я уже «не в том возрасте». Я вижу, как мои невестки замирают, а сыновья хмурятся. Даже они поражены ее наглостью.

Взгляд Оли заостряется.

— А вы, простите, кто? — интересуется она. — Не расслышала. Кроме того, что вы явно подражаете нашей маме. У вас и платье, и прическа, какую она носила раньше.

— Никита, ты не хочешь ничего рассказать детям?! — произношу я.

У него такой взгляд, будто он не хочет, но его вынудили.

Ах, страдалец…

— Прошу тишины, — откашливается муж.

Все внимание — на него.

— Мы с вашей мамой разводимся, — произносит он голосом, которым объявляют приговор.

Сразу же поднимается гвалт голосов.

— Что?

— Почему?

— Баба, что такое развод?!

Только дочь молчит, пьет сок.

Взгляд — в тарелку.

Я разрываю салфетку на две части и встаю, опираясь на спинку стула.

Пусть я возвышаюсь над ними, над этими предателями — мужем и его шалавой — хотя бы так!

— Нет, Никита. Не так! Скажи правду. Такой, какая она есть! Это ТЫ, ТЫ со мной разводишься! — вырывается. — Это ты захотел уйти.

Лицо искажает судорога. Больше нет сил держать улыбку.

Смотрю на старшего.

— Ваш папа недавно сказал, что только по залету на мне женился. Что устал притворяться. Что всего этого… он не хотел… — обвожу стол рукой.

Последние слова повисают в мертвой тишине. Никто не дышит.

На лицах детей — шок, боль и полное опустошение.

Их мир, их уверенность и вера в нашу семью, только что рухнула у них на глазах.

Глава 9

Она

— Арина. Ты это зря, — с трудом выдавливает муж, его лицо искажено гримасой, в которой смешались стыд и злость.

Он пытается сохранить остатки контроля, крепко сжимает столовые приборы.

Мельком оглядывает детей, никто из них не смотрит ему в глаза.

Все застыли в шоке.

Муж смотрит на меня.

С яростью.

Он в бешенстве, что я взяла и вывалила это на всеобщее обозрение.

При сыновьях.

При их женах.

При внуках!

Я выпрямляюсь еще сильнее.

Несмотря на желание свернуться эмбрионом и спрятаться где-то в углу, далеко-далеко отсюда, я держусь.

Спина натянута струной.

— Пошел. Вон!

Говорю я четко и холодно.

Так, что мой голос слышит каждый замерший за столом.

Мой палец указывает на дверь.

— Ты сказал, что устал притворяться. И я освобождаю тебя от необходимости притворяться, от необходимости играть роль радушного отца, свекра и деда. Мы — больше не часть твоей семьи. Теперь ты — сам по себе! Тебе больше нет места на семейных ужинах! Убирайся и прибери за собой… грязь, — говорю я, посмотрев на шлюху, которую он осмелился завести в дом и усадить за стол.

Его лицо белеет. Он не ожидал такого. Ожидал слез, истерики, мольб — но не холодного, бесповоротного изгнания.

И тут начинается хаос.

Внуки начинают реветь. Чуткие детские сердца первыми считывают катастрофы.

Саша, который младше всего на пару минут, бьется в истерике:

— Деда нас не любит! Плохой дед!

Иван, немного подождав, тоже заводит рев.

Причем, в несколько раз громче Ваньки.

Он вскакивает и, покраснев, орет:

— Тогда мы тебя тоже не любим! Тогда уходи. УХОДИ! УХОДИ!

— Ты совсем охренел, ты… — сипит Петр, сжав кулаки.

Оля пытается ему что-то сказать, но он не слушает.

— Еще и притащил…

— Милый, тише.

Средний сын хмыкает:

— А чего так скромно, пап? Всего-то троих детей настрогал…

Поднимается гвалт.

Каждый норовит что-то сказать Никите, поверженному с пьедестала «идеальный муж, отец и дед».

Вдруг я замечаю торжествующий взгляд Эмилии: этого она и добивалась.

Она даже не пытается его скрыть. В уголках ее губ играет едва заметная улыбка победительницы.

Глаза сверкают.

Она уж прищуривается от удовольствия, как большая рыжая кошка.

Ее план сработал идеально.

Она пришла специально.

Надела такое же платье, чтобы показать, какая она сочная и фигуристая, что даже внуки это отметили.

Нарочно вывела меня из себя!

Ее план был в том, чтобы через громкий скандал отрезать Никиту от семьи.

Никита пытается что-то сказать.

Петр подскакивает.

— Ты мать не слышал, что ли? На хрен свали отсюда! СОТРИСЬ! — требует он. — Или я тебя сейчас в порошок сотру.

— А я подам веник и совок, чтобы вымести этот мусор, — спокойно добавляет Даниил, отправляя в рот куски мясного рулета.

Как будто ничего не произошло.

Никите ничего не остается, кроме как встать и уйти.

С опущенными плечами, мрачным.

Оплеванным общим