Диего - Джинджер Талбот

Он задумывается и кивает.

— Если я отдам ее тебе, наказание должно быть публичным, — сообщает он. — Ее нужно вывалять грязи. Сделать из нее шлюху, — его толстые губы растягиваются в улыбке, что глаз почти не видно.

Теплый свет озаряет меня изнутри, и я становлюсь твердым от одной мысли об этом. Публичное наказание? Да, с этим я точно справлюсь.

— Спасибо, сэр. Я вас не подведу.

Когда мы возвращаемся в конференц-зал, и Анджело объявляет новость, Умберто воспринимает ее не очень хорошо. А когда Анджело сообщает, что он не только заплатит мне полмиллиона долларов и миллион братьям Калибри, но и сегодня к шести вечера доставит дочь в мой бар и передаст мне, Умберто становится бледным как полотно.

— Пожалуйста, сэр, — умоляет Умберто, — моя дочь всегда была хорошей девочкой. Скромная, верная, воспитанная, гордость Синдиката. Она совершила одну очень глупую ошибку, она глубоко раскаивается, и я очень сурово накажу ее.

— Она больше не твоя, чтобы ты мог наказывать, — Анджело встает, его бледно-голубые глаза злобно сверкают, а толстые грубые губы кривятся в едва скрываемом ликовании. — Шесть вечера, — он направляется к двери, не оглядываясь. Его люди следуют за ним.

Умберто ждет, пока за ними закроется дверь, прежде чем обрушить свой гнев на меня.

— Ты, маленький жополиз, ублюдок! Это ты все как-то подстроил, да? Ты всегда имел виды на мою Донату!

Нет, я ничего не подстраивал, но теперь, когда он упомянул об этом... Если бы я знал, как удачно все сложится, то обязательно приложил бы к этому руку.

Просто вежливо улыбаюсь ему: — Не заставляй ее собирать чемоданы. Я подберу для нее новый гардероб, более соответствующий ее новому положению в жизни, — он всегда одевал ее как монахиню, облекая ее прекрасное тело несколькими слоями одежды. Сегодня это закончится.

— Я скорее перережу тебе глотку, чем позволю тебе своими contadino (Прим: — крестьянскими) пальцами прикоснуться к моему ангелу! — ревет Умберто и бросается на меня через стол. Он только что назвал меня крестьянином.

Клаудио и Рокко вскакивают и, сжимая кулаки, устремляются навстречу угрозе.

И тут из динамика в углу комнаты раздается громкий голос. Тиберио Калибри. Очевидно, он тайком слушал весь разговор из своего офиса в Милане, где сейчас находится в «отпуске», потому что здесь, в США, для него стало слишком жарко. Он в отпуске уже полтора года, после того как прокурор начал расследование его деятельности.

То, что он заграницей, — одна из причин, по которой я не тороплюсь с реализацией своих планов. Это также означает, что Анджело исполняет обязанности Капо.

Но в то же время Тиберио по-прежнему нравится считать себя главным в Чикаго, и брат потакает ему.

— Умберто Розетти, ты только что проявил неуважение к авторитету моего брата, — его голос заставляет Умберто взвизгнуть.

— Сэр, мне очень жаль! Но моя дочь, сэр, пожалуйста!

— Решение принято. И из-за твоего неуважения сроки сдвигаются. Ты доставишь дочь в бар Диего через полтора часа, или я перережу ей глотку. И твоей жене, для пущей убедительности, а ты будешь наблюдать. Диего сделает это за меня. Ты не будешь угрожать Диего или его помощникам, и с этого момента Диего отчитывается перед моим братом, а не перед тобой.

Лицо Умберто становится призрачно-белым. Его рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на палубу и испускающей последние вдохи. Я только что значительно продвинулся в престиже и власти. Подчиняясь непосредственно Анджело, я, по сути, становлюсь на один уровень с Умберто, который также отчитывается перед ним.

— Да, сэр, — задыхается он.

Интересно, задыхался ли мой отец на последнем издыхании так, как сейчас задыхается Умберто? Его страдания доставляют мне огромное удовольствие.

Весело подмигиваю ему, направляясь к двери вместе с Клаудио и Рокко. Он пытается убить меня пылом своего взгляда, но терпит неудачу.

Мы спешим вниз к машине. Нужно быть в баре к моменту доставки моей новой игрушки.

Глава 3

Я пребывала в ступоре отрицания с тех пор, как вчера вечером столкнулась с отцом.

Даже сейчас, даже после того, как сказали, что меня доставят к Диего, как мебель, ужасная реальность нового положения на самом деле еще не обрушилась на меня.

Мы находимся в нескольких минутах езды от бара Capri, который принадлежит Диего. Очевидно, отцу приказали доставить меня лично, чтобы усугубить его унижение. Мне не разрешили попрощаться ни с Маргаритой, ни с братьями. Провели через весь дом и вывели за дверь без сумочки, телефона и одежды. Не уверена, что со мной будет дальше, но знаю, что моя прежняя жизнь закончена. Все надежды и планы на будущее, погасли, как пламя свечи.

Я не вернусь в колледж в сентябре. Никогда не узнаю, какой была бы жизнь замужней женщины вдали от удушающих правил отца, никогда не почувствую вкус свободы, о которой мечтала долгие годы. Я больше не увижу друзей. Вообще-то мы с Сарой должны были встретиться сегодня вечером. Она моя лучшая подруга. Будет ли она скучать по мне? Что ей скажут? Что она подумает, когда я исчезну навсегда?

Вряд ли я когда-нибудь снова переступлю порог собственного дома, дома, где я выросла, дома, где я срывала травы в саду, который разбила моя мама перед смертью. Мы с Маргаритой сажали там зелень каждую весну. Мое прошлое, настоящее и будущее вырвали у меня из рук, и только моя упрямая гордость не дает мне разрыдаться, пока отец на бешеной скорости несется по городу.

Так ли ужасен мой поступок? Я спустилась в подвал за газировкой, потому что внизу есть кладовка. Там увидела избитого до полусмерти молодого парня, рыдающего от ужаса. Он сидел на стуле, стоящем на брезенте. Последствия этого были очевидны и для меня, и для него. Перед ним был стол, заваленный инструментами для пыток.

В нашем мире к женщинам относятся как к маленьким драгоценным статуэткам, которые нужно выставлять напоказ, которыми нужно восхищаться и оберегать, потому что мы настолько хрупкие, что одно только прикосновение может разбить нас вдребезги. Нам говорят быть хорошими, милыми, высоконравственными девочками. Так почему же тогда от меня ожидали, что я буду такой же жесткой и порочной, как эти мужчины Синдиката? Почему они требовали, чтобы я смирилась с тем, что человека собирались замучить до смерти в подвале дома моего отца?

Но я знаю, что лучше не спорить. Не просить. Не умолять. Отец воспитал меня в убеждении, что мы, Розетти, —