Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

Но ты, судя по всему, давно отвык ее произносить.

Тишина.

Ледяная линия на столе снова побелела.

Он подошел ближе. Не вплотную — всего на пару шагов. Но этого хватило, чтобы я ощутила его присутствие почти физически. От него несло не духами, не вином, не теплом. Чем-то другим. Дымом после костра. Металлом. И еще — очень глубоко — жаром, который он будто держал запертым под кожей.

Дракон.

Это слово внезапно перестало быть красивой метафорой.

— Ты рискуешь, — тихо сказал он. — Слишком быстро.

— Чем именно? Тем, что перестала падать в обморок по расписанию?

В его глазах сверкнуло раздражение.

— Тем, что не понимаешь, в каком положении находишься.

— О, нет. Напротив. Я как раз начинаю понимать. — Я встала. Медленно, чтобы слабость не выдала меня. — Я нахожусь в положении жены, которую уже вычеркнули из своей жизни, но забыли поставить в известность. Это, знаешь ли, редкая ясность.

Я думала, он ответит чем-то ледяным, жестким, королевским.

Но он вдруг спросил:

— Что ты помнишь?

Вопрос был задан слишком быстро. Почти резко.

И вот тут я насторожилась уже по-настоящему.

Потому что это был не вопрос мужа, задетого поведением жены.

Это был вопрос человека, который боится определенного ответа.

— Достаточно, — сказала я.

— Что именно?

— Что ты привел ее во дворец.

Что все вокруг уже привыкли смотреть на меня как на пустое место.

Что последние месяцы, а может и годы, никто не считал нужным хотя бы сделать вид, что я все еще королева.

— Этого недостаточно.

— Для чего?

Он отвел взгляд. На долю секунды. Потом снова посмотрел на меня — и лицо его стало непроницаемым.

— Ты действительно ничего не помнишь.

Не вопрос. Вывод.

А потом он сделал то, чего я не ожидала.

Поднял руку.

Я инстинктивно напряглась, едва не отшатнулась. Он заметил это. Взгляд его стал жестче, но руку не опустил, только коснулся двумя пальцами воздуха возле моей виска, не дотрагиваясь до кожи.

И корона отозвалась.

Вспышкой.

Белый свет. Лед. Крик. Женщина на коленях в темном зале. Кто-то шепчет:молчите, ваше величество, ради севера. Черные глаза напротив. Чьи — его? Не его? Кровь на снегу. Детский плач, резко оборванный пустотой. Чужая ладонь на моем сердце. Печать. Боль.

Я ахнула и отшатнулась уже по-настоящему.

Ледяной воздух в зале дрогнул. По каменному полу от моих ног побежала тонкая сеть инея.

Он мгновенно опустил руку.

— Достаточно, — сказал уже совсем другим голосом. Резким.

Я вцепилась в край стола.

Перед глазами все плыло.

— Что… это… было?

Он молчал.

— Что ты сделал?

— Ничего, чего уже не делала корона.

— Не ври мне.

Последнее прозвучало хрипло и слабее, чем хотелось. Но он все равно услышал.

Молчание между нами стало опасным. Живым. Полным чего-то недосказанного настолько большого, что оно почти осязаемо стояло в воздухе.

Потом он произнес:

— Тебе нельзя сейчас вспоминать все сразу.

— Какая забота.

— Это не забота. Это необходимость.

— Для меня? Или для тебя?

Он сжал челюсть. И вот сейчас, впервые за весь разговор, я увидела на его лице не только контроль, но и настоящую усталую ярость.

— Для севера, — сказал он.

Как удобно.

Всегда есть что-то великое, ради чего можно сломать конкретную женщину.

Я выпрямилась, хотя под ребрами все еще ныло.

— Тогда у меня плохие новости, мой король. Я не север. И уж точно не его удобство.

Он посмотрел на меня долго. Очень долго. Так, будто пытался найти в моем лице прежнюю женщину и не находил. И, кажется, это злило его больше всего.

— Ты изменилась, — тихо сказал он.

— Нет. — Я встретила его взгляд. — Просто та, которую ты привык не замечать, закончилась.

И вот тогда что-то изменилось окончательно.

Не в нем — между нами.

Будто натянулась новая струна. Тонкая, опасная. Не любовь, не ненависть, не память о браке. Что-то другое. Внимание. Настоящее, наконец-то живое внимание двух людей, которые больше не могут делать вид, что один для другого — мебель.

Он первым отвел взгляд.

— Морвейн, — произнес он, не поворачиваясь.

— Ваше величество, — отозвалась та мгновенно.

— Королева останется под наблюдением. Усилить охрану ее покоев. И никого не впускать без моего дозволения.

Я коротко рассмеялась.

— Какая трогательная формулировка. Это забота или домашний арест?

Он повернул голову.

— Это безопасность.

— Чья?

Но он уже не ответил.

Просто пошел к двери, и в этом движении не было бегства — только слишком явное желание закончить разговор до того, как он скажет лишнее.

У самых дверей он остановился.

Не оборачиваясь, произнес:

— Не пытайся одна входить в северную башню.

У меня внутри все будто замерло.

Башня.

Значит, я была права. Она важна.

— Почему? — спросила я.

Он медлил ровно секунду.

— Потому что в прошлый раз это едва не убило тебя.

И ушел.

Двери за ним закрылись.

Я осталась стоять в центре зала, чувствуя, как под ногами медленно тает иней, который сама же и выпустила в камень. Морвейн не двигалась. Но я знала: она слышала все. Или почти все.

Хорошо.

Пусть слышит.

Пусть весь этот проклятый дворец начинает привыкать к одной простой мысли: снежная королева больше не собирается тихо умирать в своих покоях.

Я медленно повернулась к окну. Из него открывался вид на внутренний двор, заваленный снегом, и на западное крыло — то самое, куда поселили Эйлеру. Высокие окна, серебряные мостики, узкие балконы. Красивое место для чужой победы.

Пока.

— Леди Морвейн, — сказала я, не оборачиваясь.

— Да, ваше величество.

— У меня будет три распоряжения.

Она подошла ближе. Осторожно. Как подходят к тонкому льду, который еще не решил, выдержит или треснет.

— Я слушаю.