Измена. Я больше тебе не принадлежу - Кира Арден

- Ника, - я произношу ее имя, и оно звучит слишком лично на фоне сухого корпоративного трепа. - Как ты поживаешь?

- Мое время вышло, Антон, - она замирает и ледяным тоном отрезает возможность разговора, за рамками работы. - Бриф будет у твоего секретаря.

Она резким движением убирает планшет в сумку, поднимается с диванчика, хватает свой тренч. Она хочет сбежать отсюда как можно быстрее, потому что моя попытка выйти за рамки «клиент-подрядчик» доставила ей дискомфорт.

Ника просовывает руку в рукав тренча. Ткань ее графитового пиджака задирается вверх, оголяя узкое запястье.

Мой взгляд падает на ее руку совершенно случайно. Но то, что я вижу, заставляет меня застыть.

На бледной, тонкой коже, чуть выше косточки, отчетливо проступает синяк. Желтовато-лиловый, несвежий, но очень четкий. Он не похож на след от удара об угол стола или двери. Он имеет форму идеального овала. Форму чужого большого пальца, который с силой сжал женскую руку.

Мир вокруг перестает существовать. Я вижу только этот темный след на ее белой коже. В голове мгновенно вспыхивает картинка с мероприятия в винодельне - собственническая ладонь Дмитрия на ее пояснице и эти его “территориальные” замашки.

Я медленно поднимаю глаза на Нику, и понимаю, что она заметила как я пялюсь на ее запястье.

Краска мгновенно отливает от ее лица, оставляя его мертвенно-бледным.

Доля секунды и она резким движением одергивает рукав пиджака, пряча запястье.

Мы стоим друг напротив друга, разделенные столиком. Я должен что-то сказать, спросить. Должен взять ее за руку и... И что? Я чужой человек. Я мудак из ее прошлого, который всё разрушил. Какое право я имею лезть в это?

- Всего доброго, Антон.

Она разворачивается и уходит, а я остаюсь стоять у столика. Внутри меня бушует целая буря эмоций. Я бросаю на стол купюру, даже не глядя на счет, и выхожу на улицу.

Весенний московский ветер бьет в лицо влажной прохладой. Вокруг снуют люди, сигналят машины, город продолжает свою бесконечную гонку за деньгами и властью.

Я достаю из кармана пачку сигарет. Закуриваю, глубоко затягиваясь едким дымом. Смотрю на то место, где пару минут назад скрылся ее бежевый тренч.

Я не думаю о нашем совместном бизнесе или о том, что я ей сказал или не сказал.

Я стою посреди улицы и думаю только об одном: я сотру в порошок этого ублюдка.

Глава 7. Ника

Я не планировала ехать к маме, просто вышла из «Кофемании», поймала такси и назвала адрес автоматически, как в детстве думала о доме, когда становилось совсем плохо. Подмосковье, тихий поселок в сорока минутах от Кольцевой. Я еду и смотрю в окно на мелькающие заборы и сосны, и пытаюсь понять, что именно со мной происходит.

Калитка открывается сразу, мама возится в палисаднике с рассадой, в старом фартуке и резиновых перчатках. Она поднимает голову на звук шагов, и лицо у неё сначала расцветает радостью «Никуша, ты что ли? Не предупредила!» - а потом что-то в нём меняется.

Она смотрит на меня секунду, две, три…

Мама стягивает перчатку с правой руки медленно, пальец за пальцем и подходит ближе.

- Дай куртку сниму, - говорю я, делая шаг мимо неё к крыльцу.

- Ника.

Я останавливаюсь, ведь что-то в её голосе не позволяет идти дальше.

- Покажи руку.

Мама смотрит на манжету моего пиджака так, будто уже всё знает — просто ждёт, когда я перестану делать вид, что нечего показывать.

Я не знаю, сколько секунд мы стоим вот так у калитки. Потом я медленно закатываю рукав, а мама опускает глаза на синяк и замолкает. Она смотрит на желтовато-лиловый овал на моей коже - след чужого большого пальца, и молчит. Её лицо при этом совершенно неподвижно, только у внешнего уголка правого глаза собирается одна морщинка, которой я раньше не замечала.

По её щеке медленно катится одна слеза и она даже не пытается её вытереть.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь разумное. Например, что это ерунда и я сама виновата, что я задержалась на работе и он просто…. что это в первый и последний раз…что у нас вообще-то всё хорошо.

Все слова рассыпаются, не добравшись до горла.

Мама поднимает глаза на меня. В них читается только тихое горе женщины, которая поняла что-то страшное и которая уже не может сделать вид, что не поняла.

Она берёт мою руку осторожно, двумя ладонями, как будто я сделана из чего-то очень хрупкого и накрывает синяк своими пальцами.

Вот и всё. Никаких слов. Просто её тёплые, шершавые ладони поверх моего запястья.

И именно это молчаливое, материнское ломает меня окончательно. Я просто стою у родительской калитки, среди запаха сырой земли и прошлогодней листвы, и чувствую, как по лицу текут слёзы, и даже не вытираю их.

Мама молчит и держит мою руку. И в этой тишине между нами умещается всё, что я не смогла бы сказать словами за два года.

Мы заходим в дом. Мама ставит чайник, достаёт чашки, а я сижу за кухонным столом, смотрю на клеёнку в мелкую клетку, которая здесь сколько я себя помню. Мама разливает чай и садится напротив.

- Я понимаю, что ты скажешь, мам, - начинаю я.

- Нет, - она качает головой. - Не скажу, ты уже взрослая и сама всё знаешь.

Она обхватывает свою чашку обеими руками. Смотрит в неё.

- Я только одно скажу. Когда ты была маленькая и падала, ты всегда сначала оглядывалась на меня что понять стоит плакать или нет. Если я улыбалась, ты вставала и бежала дальше. Помнишь?

Я помню.

- Я не смогу улыбнуться сейчас, Ника. Не смогу сделать вид, что всё в порядке. Но вставать это ты сама. Это всегда была только ты.

Она встаёт, чтобы долить кипятку. Разговор закончен. Я сижу за столом с детства и понимаю: теперь у меня нет права притворяться даже перед собой.

Глава 8. Ника

Я поворачиваю ключ в замке дважды. Щелчок, еще щелчок. Тяжелая дверь нашей квартиры на Фрунзенской открывается абсолютно бесшумно.

В прихожей горит мягкий, приглушенный свет. Во всей квартире царит идеальная чистота. Ни одной лишней вещи на поверхностях, обувь выстроена по струнке в гардеробной. Поначалу мне очень нравился этот порядок и свое место у каждой вещи, но со временем от