Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub

вместе со страхом, внутри пульсирует злость. Горячая, колючая, почти ядовитая. Бешенство, что когда-то я сама бежала к нему в эти самые объятия. Что выбирала его, прощала, жила им.

Скрывшись за дверью своей спальни, я захлопываю ее почти беззвучно, и сразу же прижимаюсь к ней спиной. Дерево холодное, шершавое, и это ощущение помогает немного прийти в себя. Вдох-выдох, вдох-выдох.

Это его дом. Отражение его души. Просторный, стильный, наполненный его запахом, его вещами, его властью. Здесь все пронизано им. А я, как словно призрак из прошлой жизни, просто существую здесь.

Временно.

Ради Димы…

Потому что сын — это все, что у меня есть. Ради него я сожму зубы, проглочу обиду, проживу эту фальшь «мирного сожительства» с бывшим мужем. Но допустить Сергея ближе… впустить его в душу снова… нет.

Я не могу.

И не хочу.

Я зажмуриваюсь, упираясь затылком в дерево. Сквозь веки проступают жгучие слезы, но я не позволяю им пролиться. Дышу медленно, стараясь унять дрожь в коленях. Нельзя разбудить малыша. Он спит, свернувшись клубочком, в своей кроватке, и должен чувствовать только покой и безопасность.

А внутри все клокочет. Безмолвная ярость царапает грудную клетку изнутри, а сердце ноет от странной, давящей боли. Я помню, как раньше любила в нем все — даже его мокрые волосы после душа, даже усталые поздние шаги по дому, даже запах сигарет, которыми он иногда пах.

Теперь каждое его касание приносит невыносимую боль. Я больше не его. И он не мой. Мы чужие, пусть и живем под одной крышей.

— Нет. Ни за что… — шепчу одними губами, прижав ладонь к груди.

Повторяю, как заклинание, как щит. И стою так долго, прислушиваясь к звукам за дверью. Слышу, как его шаги замирают. Как где-то в глубине дома меркнет свет, погружая все пространство в тягучую, напряженную тишину.

А я все стою, будто боюсь, что стоит мне сделать шаг — и я снова влюблюсь в него.

И ослепну снова.

5 глава

Все внутри дрожит, но я сдерживаю себя — не смею потревожить чуткий сон малыша, который тихо сопит за перегородкой в своей кроватке, свернувшись клубочком под мягким пледом. Его дыхание — словно якорь, удерживающий меня на плаву.

Я вжимаюсь лопатками в прохладную деревянную панель, чувствуя, как шелковая ткань платья слегка скользит по коже. Затылком упираюсь в отделанную дорогим деревом дверь, голова медленно отклоняется назад. И только когда ощущаю под собой твердую, неподвижную опору, из горла срывается прерывистый, сдавленный вздох — почти стон. Грудь сжата, дыхание рваное. Легкие будто забыли, как это наполняться воздухом.

Мне предстоит долгая, изматывающая борьба. Я это знаю. И чувствую каждой клеткой: мышцы напряжены, как перед прыжком в ледяную воду, а внутри глухо гудит тревога.

Все шло не по плану. Никто и представить не мог, что мы будем жить теперь снова под одной крышей. Родители были в шоке, когда я сказала, что фактически возвращаюсь к человеку, который однажды лишил меня самого дорогого. Отец побледнел, схватился за грудь, я впервые увидела в его глазах не просто тревогу — ужас. Он громко возмущался, метался по кухне, пытаясь понять, как я могу переступить порог дома того, кто сделал мне так больно.

А я — переступила. Ради сына. Только ради него. Ради таких вот тихих ночей, когда я могу прижаться к его теплому боку, почувствовать запах детского шампуня, услышать, как чмокает губками сквозь сон или увидеть как утром будет мне улыбаться и ждать свой завтрак…

Вспоминаю, как уже унижалась перед Шаховым. Как глотала слезы, собирала себя по осколкам, когда он смотрел мимо, когда отстранялся, когда позволял другим женщинам касаться себя при мне, как будто я — никто.

Эта боль до сих пор жива.

Внутри все сжимается, когда всплывают эти сцены: чужие руки на его теле, глупый смех, ее губы, от которых у меня перехватывало дыхание — не от ревности, нет, от бессилия.

Я тогда была влюблена до безумия, и он знал это.

И все равно пользовался, выжимал меня до последней капли, пока не осталась одна…

И все же сейчас я снова здесь. Все ради Димы. Я слышу его тихое, ровное дыхание. Оно проникает в меня, заполняет все вокруг, как тонкая, прозрачная нить. Я улавливаю каждый звук, каждый шорох, словно боюсь снова потерять его, даже на миг. Один день рядом — и кажется, будто этих полугода разлуки не было вовсе.

Я словно ожила.

Я готова терпеть. И замки, и стены, и камеры, и этого человека, от одного взгляда которого у меня сжимаются внутренности. Я готова… и я ненавижу. Каждая клеточка кожи натянута, будто вот-вот лопнет, внутри стоит плотный, вязкий ком. В горле поднимается хрип, злой, дикий, будто внутри меня что-то рвется наружу. Я сжимаю зубы до боли в челюсти, чтобы не заорать. Хочется разбить что-то, закричать, броситься на него с кулаками, но…

Я не могу. Малыш спит всего в нескольких метрах. Потревожить его сон — преступление, на которое я не пойду.

Если Сергей думает, что я готова снова впасть в зависимость от его прикосновений, что я, как раньше, растекусь в его объятиях ради ребенка, — он жестоко ошибается.

Все кончено. Давно.

Он — опасен. Этот мужчина умеет разрушать молча. Он не кричит, не обвиняет, он просто дает указания, нажимает кнопки давления, пишет сообщения и приказы — и твоя жизнь рушится. Таких мужчин боишься даже тогда, когда любишь. Особенно тогда, когда любишь. Потому что влюбленная женщина — уязвимее всех.

Я знаю: моему сыну не место рядом с таким человеком. Да и мне тоже. Но пока… пока нет другого выхода. Пока — я останусь.

И, вжимаясь в дверь, вытираю щеки ладонями, оставляя на коже липкие следы слез, смешанных с послевкусием страха и горечи.

Всю ночь я почти не сомкнула глаз. Лежала, прислушиваясь то к любому скрипу пола, то к вою ветра за окном, то к шорохам, которые мог издавать малыш. Каждый раз вздрагивала, будто ожидая, что в комнату ворвется кто-то… не кто-то. Сам Сергей. Даже запертая дверь не приносила спасения от липких мыслей и тревог.

Под утро сил больше не остается. Я тихо выбираюсь из комнаты, чтобы заняться завтраком. Проще двигаться, чем лежать и задыхаться в собственных кошмарах. Но прежде — душ. Холодная вода обжигает кожу контрастом, я усиленно тру мочалкой плечи и руки, как будто могу смыть с себя страх и