Измена. Не знала только я - Аника Зарян

Смириться!

— Не понимаю, что на тебя нашло!

Колено подкашивается. Я начинаю оседать. Он пытается удержать меня, его лицо близко. Оно полно паники.

— Как ты мог, — шепчу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Как вы... Могли.

Вместе падаем на истоптанный снег. Дима прижимает меня к груди и начинает баюкать, покачиваясь.

— Ты так себя добьешь! Подумай о Свете! Пойдем, Вита тебе поможет.

Услышав ее имя, я из последних сил пытаюсь оттолкнуть Диму. Запах его одеколона, смешанный с холодным воздухом и все тем же предательским шлейфом сандала от его пиджака бьет в нос. Пробирается в легкие.

Это последний рубеж. Тошнота накатывает волной. Темнота сгущается по краям зрения, сжимаясь в тоннель, в конце которого только его перекошенные в испуге губы.

И я просто перестаю существовать. Мир исчезает тихо и безболезненно, как будто кто-то щелкнул выключателем. Мое тело становится невесомым, чужим. Я проваливаюсь в беззвучную, безвоздушную пустоту, где нет ни боли, ни запаха сандала, ни их лжи.

Глава 4

Сознание возвращается обрывками.

Первый — запах. Тот самый, ненавистный сандал, но теперь смешанный с резким, острым ароматом медицинского спирта. Он везде: на моей коже, на подушке, в носу.

Второй — звук. Приглушенные, деловитые голоса.

— Пациентка поступила в бессознательном состоянии. Со слов мужа — в состоянии острого психоэмоционального возбуждения

Третий — холодное прикосновение манжеты на моей руке, давящее, накачивающее воздух.

Я пытаюсь открыть глаза. Ресницы слиплись, веки тяжелые, не поддаются.

— Вера Николаевна, вы меня слышите?

Я медленно поворачиваю голову на голос. Немного удается разомкнуть веки. Сквозь щель вижу возле кровати светловолосую женщину в форме медсестры с суровым, усталым лицом и мужчину в белом халате.

— Где я?

— В смотровом больницы. Вы помните, что с вами случилось?

Вопрос повисает в воздухе, тяжелый и неумолимый. Воспоминания накатывают лавиной: поминки, лицо Кати, испуганный шепот, фигуры у окна, слившиеся воедино, ледяной ветер и всепоглощающая, физическая немощь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но вместо слов вырывается лишь сдавленный, хриплый звук. В горле сухо. Киваю, ощущая, как по щекам катятся горячие, беспомощные слезы.

Я помню все.

Врач что-то записывает в историю болезни.

— Вы потеряли сознание. С вами ваш супруг, он вас привёз сразу. С его слов — у вас нервный срыв на фоне длительного стресса и похорон. Подтверждаете его слова?

Киваю.

— Мы проведем обследование, возьмем анализы. Сейчас вам нужно успокоиться и восстановить силы.

Как будто силы были единственной проблемой. Как будто во мне сломалось только тело, а не вся жизнь.

Он задает стандартные вопросы о хронических болезнях, аллергии на препараты и так далее.

Отвечаю. Признаюсь также, что из-за суеты с похоронами пропустила прием антидепрессантов, которые прописала Виолетта. Уточняет названия. Сосредоточенно вписывает всё в карту.

— Кхм-кхм, — прочищает горло. — Понятно.

— Давление сто на семьдесят. Пульс сто тридцать. Температура 36,3. — озвучивает медсестра.

Меня переводят в палату с двумя кроватями. Подключают к капельнице. Прохладная струя физраствора заползает в вену, а я смотрю, как капли во флаконе отмеряют ритм.

Кап-кап-кап...

Некоторое время спустя, приходит Дима. Он несет моё пальто и тапочки, в которых я выскочила в снег.

Его лицо — идеальная маска тревоги. И если бы я не знала о его измене, поверила бы, что он на самом напуган.

— Родная, как ты?

Закрываю глаза — не могу на него смотреть. Не могу и не хочу верить, что эти голубые, бездонные глаза, в которые я влюбилась много лет назад, смотрели с любовью не только на меня. Что этот низкий, бархатный голос шептал нежности не только мне. Что к нему — высокому, статному, во всех отношениях неотразимому — прижималась не только я...

— Я уже всё уладил. Сейчас тебя прокапают и отпустят. Оформят документы, и мы поедем домой.

.. .и что всё это происходило, когда я проживала самый сложный период в жизни.

— Вер, ты так и будешь молчать?

Открываю глаза, отворачиваюсь к окну.

Я не отвечаю. Просто смотрю в стекло. Оказывается, уже начало смеркаться...

Он стоит еще минуты две-три, то ли изображая, то ли на самом деле излучая молчаливую поддержку, и, протяжно выдохнув, выходит в коридор — подписывать бумаги.

В палату заходит врач. В руках — карта. Очевидно — моя.

— Ну что, Вера Николаевна, сейчас купируем синдром отмены, стабилизируем давление... — Он щелкает ручкой, ставит в карте размашистую подпись. — Ваш супруг уверил, что вы продолжите лечение дома. Как прокапаем, можете одеваться, сразу вас выпишем.

Шагает к выходу.

Сердце снова начинает трепыхаться в панике. Нет. Только не это. Он собирается уйти!

А я не собираюсь упускать единственный шанс.

— Подождите, — мой голос всё так же звучит хрипло, но я вкладываю в него всю остаточную силу. — Пожалуйста.

Потому что даже в таком состоянии я понимаю, что не хочу этого.

Он оборачивается, брови удивленно ползут вверх.

— У меня… — Я делаю прерывистый вдох, поднимаю руку — и она предательски, мелко дрожит. Очень вовремя. — Я все еще чувствую себя ужасно. Я не хочу сейчас ехать домой. Мне страшно.

Я смотрю на него с неподдельным, животным страхом. Я ведь на самом деле не лгу. Я просто озвучиваю правду о теле и скрываю правду о душе.

О предательстве, с которым придется остаться один на один там, дома.

— Показаний оставлять вас нет, — произносит нахмуренно, но с сомнением. Он смотрит на мои дрожащие руки. Видит мое мертвенно-бледное лицо. Я — просто образец пациента, нуждающегося в помощи.

— Пожалуйста... — говорю я тише, почти шепотом, с трудом собирая слова в предложения. — Вы брали расширенный анализ? Может, стоит дождаться всех результатов? Проверить… Я не знаю… Гормоны? Щитовидку? Чтобы быть уверенными, что это не что-то серьезное? Я умоляю.

Я бросаю эти термины наугад.

Не знаю, откуда вообще берутся силы мыслить рационально, трезво, несмотря на моё состояние. Но впервые за долгое время я будто вижу ситуацию объемной, со всех сторон.

Непривычно.

Но я отчаянно цепляюсь за это забытое чувство — рассуждать здраво и стратегически, как когда-то давно, в прошлой жизни.

Он задумывается, перелистывает мою карту.

— Ну, если вы себя так плохо чувствуете... — вижу, как он колеблется. Понятно, что ему не хочется лишней работы, но и отпускать больную пациентку, которая снова, вероятно, рухнет в обморок, тоже не может. — Ладно. Остаемся на денек. Посмотрим анализы.

Делает новую пометку в карте и уходит. Я облегченно откидываю голову назад, сжимая ладони в кулак, чтобы как-то унять дрожь. Пытаюсь