Измена. Не знала только я - Аника Зарян

По иронии судьбы слабость сейчас — мое единственное оружие.

У меня будет целая ночь наедине с самой собой, чтобы подумать. Чтобы найти в себе силы столкнуться в новой реальностью. Чтобы вспомнить, кем я была до того, стать бледной, невменяемой тенью.

И понять, как жить дальше.

Через некоторое время Дима возвращается, сообщает мне о решении врача оставить на ночь. Ждет какой-то реакции — объяснений, оправданий, — но снова уходит ни с чем.

Я лежу, уставившись в потолок.

Тишина палаты обманчива. За ней скрывается гулкий звон в ушах и стук собственного сердца, который отдается в висках и мешает думать.

Но думать мне необходимо. Вопросов в голове не меньше, чем капель во флаконе физраствора. Перевожу взгляд на него — и продолжаю считать капли. Они падают с безмятежной, механической регулярностью.

Когда это началось?

Как я этого не замечала?

Одно я понимаю отчетливо: как бы больно мне сейчас не было, это лучше прежнего оцепенения. Это доказательство того, что я еще остаюсь живой. Что моя жизнь продолжается, и мне надо с этим считаться.

«Ты так себя доведешь!»

Надо что-то с ней делать...

Дверь в палату скрипит. На пороге появляется медсестра из смотрового кабинета. Подходит к моей кровати. Я машинально пытаюсь приподняться.

— Не дергайся, милая. Катетер вырвешь. — Она подходит к моей кровати, проверяет капельницу и начинает наматывать манжету тонометра вокруг свободного от иглы плеча. — Ну как ты? Полегче?

Читаю на бейдже её имя — Елена Викторовна. Она довольно молода. Возможно, моя ровесница. Взгляд строгий, суровый — диссонирует с мягким, заботливым голосом, ласкающим слух. Качает в манжету воздух, пристально вглядываясь в цифры на циферблате прибора.

— Как будто меня переехал асфальтовый каток, — выдыхаю я, когда она заканчивает измерять давление. Это чистая правда.

— После таких встрясок так и бывает, — она ухмыляется и записывает в журнал показания тонометра. — Отлежись. Сон — лучшее лекарство.

— Спасибо.

— А этот красавец, что привез тебя — случайно не тот самый Дмитрий Соколов? — спрашивает как бы между прочим.

— Тот самый, — поджимаю губы.

Её взгляд меняется. Становится чуть более пристальным. Она нависает надо мной, поправляя одеяло.

— Муж, значит.

Я уже привыкла к тому, что его узнают везде, где бы он не появлялся. И не просто привыкла — гордилась неимоверно. Мой муж — ведущий новостей на федеральном телеканале, ежедневно в прайм-тайм его лицо появляется на миллионах экранов страны.

Конечно, горжусь...

А он гордится тем, что всего добился сам.

— Муж...

— А хоронили вы кого?

— Маму.

— Мои соболезнования, милая. Тяжело терять родителей.

Да, тяжело. Особенно когда это не в первый раз.

— Я хочу поспать, — говорю, чтобы закончить разговор.

Сверлит меня своим пристальным взглядом.

— Изменяет?

— Что?

— Муж, говорю. — цыкает, качая головой. — Изменяет?

Хочу возмутиться, но вместо этого неожиданно спрашиваю:

— Как вы это поняли?

Она машинально проводит рукой по синему матрасу и садится у подножья свободной кровати.

— Глаза выдают. У нас у всех они одинаковые. Разочарование в них. Опустошение. Обида. Тебе хоть есть, с кем поговорить?

— Нет... — признаюсь, как есть.

— Я сейчас, — встает с места, несется к двери. — Я мигом.

Возвращается через минут десять. В руках — какой-то буклет.

— На, держи. — сует мне в свободную от катетера руку. На буклете — силуэт женского профиля превращается в слово «Вместе в Петербурге». — Там номер внизу — анонимная служба психологической помощи. Ручаюсь за них.

Будто обжигаюсь.

Отшвыриваю буклет — тот падает на пол с тихим шуршанием.

— Я не нуждаюсь в помощи психологов, — цежу раздраженно.

Не хочу ничего знать о психологах, психотерапевтах и прочих. Хватит с меня.

Медсестра, конечно же, по-своему трактует мою реакцию.

Она встает, поправляет халат.

Поднимает листовку и кладет на прикроватную тумбу.

— Решай сама. Можешь выбросить. Можешь оставить. — Она подходит к двери и оборачивается. — Я просто помочь хочу. А то лечишь тут, выписываешь вас таких сломанных, молчаливых и гордых, с улучшением. А потом вы возвращаетесь с более серьезными диагнозами.

— А вам какая разница?! — раздраженно. — Это не ваша забота.

Она тяжело вздыхает.

— Не моя, да. Просто помочь хотела.

— Я не нуждаюсь в помощи.

— Как скажешь, милая. Только руку не дергай — катетер... — и выходит из палаты.

Глава 5

Дверь захлопывается за мной с таким грохотом, что настенные часы над обувницей испуганно перекашиваются. Замираю в прихожей, пытаясь перевести дух.

Получается плохо — никак.

Никак, черт побери, не могу забыть тот тихий ужас, который устроила Вера.

На поминках! При всех! Я столько лет выстраиваю свою репутацию, свой имидж семьянина, у которого в жизни все идеально. А она одним своим срывом все это рушит.

А потом добивает молчанием в палате...

С силой швыряю ключи на полку. Они, жалобно звякнув, скатываются на мраморный пол прихожей. Даже не наклоняюсь, чтобы поднять — плевать на них сейчас.

Есть дело важнее.

Сквозь широкий сводчатый проем видно гостиную — там все еще сидят несколько самых близких. Затихли, испуганно смотря на меня, как на тигра в клетке.

И среди них Катя. Кузина, которая, как настоящая заноза в заднице, с самого детства сует свой нос не в свои дела. Она сидит на краешке кресла, сжав в руках смятый платок, и огромными глазами смотрит в мою сторону.

Вита подходит, смотрит мягко. Шепчет тихо:

— Я поднимусь к Свете.

Киваю.

Уходит.

— Всем спасибо, — цежу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно напоминает скрежет железа. — Поминки окончены. Прошу всех разойтись. Катя, кроме тебя.

Суета. Быстрые фразы на прощание: еще раз прими соболезнования, держись, звони, если что... Дежурно. Разочарованно. Как будто они ждали продолжения шоу, а я им помешал. Но правила приличия не позволяют им вести себя иначе.

Спокойно жду, пока последний гость, шаркая ногами, не покинет дом. Дверь закрывается. Тишина. В гостиной остаемся только мы с Катей.

— Ну что, Катерина? — поворачиваюсь к ней медленно, как хищник.

Она поднимает на меня испуганные, заплаканные глаза.

— Не кричи на меня, — пищит мерзкой крысой.

— О, нет. Это я еще не кричу. Ну? Я тебя слушаю.

— Дима, я честно... Я не знаю, что на нее нашло... Я просто...

— Ты просто что? — не даю ей договорить.

Подхожу к ней, встаю так, чтобы заслонить собой весь свет. Наклоняюсь ниже, упираясь руками в подлокотники кресла по бокам от нее, загораживая любой путь к отступлению:

— О чем вы там так оживленно беседовали, а? Шептались, как две сплетницы у подъезда? Что ты ей такого нашептала, что она, как