Измена. Не знала только я - Аника Зарян

Кивнула.

«Оч-чень!»

«А мама?»

«Самая лучшая!»

«И у меня... Вер, я думаю, им тоже сейчас грустно, что ты такая стала. Улыбнись уже, ну».

«Мне не улыбается, Дим. Я очень по ним скучаю. Я маму хочу...»

«Хочешь?.. — задумался, а потом озаренно вскрикнул: — Хочешь, мою маму называй мамой!»

Именно с этого дня что-то начало меняться. Медленно, почти незаметно. Я перестал видеть в ней избалованную принцессу и начал видеть просто девочку. Такую же одинокую, как и я, только ее одиночество было громче и страшнее.

Я стал ее дразнить. Не зло, а по-братски. Вытаскивал из библиотеки, тащил во двор, лепил первые снежки и бросал в нее, пока она не начинала визжать и не пыталась увернуться. Сначала она сопротивлялась, но потом в ее глазах загорались крошечные искорки азарта.

Вера включалась в игру — и тогда маме приходилось загонять нас домой, чтобы мы не замерзли в этом снежном бою не на жизнь, а насмерть.

Мы сидели рядом, обмотанные в пушистые пледы и пили горячий чай с малиной, пока мама выговаривала нам за безответственность..

Она показывала мне свои секретные места в огромном, уже не казавшемся мне враждебным, саду — старый дуб с низко растущей веткой, под которым так уютно прятаться в жару, ручей, замерзавший причудливыми узорами.

Она открыла мне мир книг, которые стояли в ее библиотеке. Мы забирались с ногами на большой, широкий подоконник, и читали вслух «Гарри Поттера» или «Ненси Дрю», и, закрыв глаза, представляли себе все эти приключения.

Мама смотрела на нас и всё равно плакала. Но теперь я чувствовал, что плачет она от облегчения. Она пекла свои знаменитые пирожки и готовила любимые тефтели, и запах родной кухни наконец-то начал вытеснять музейную затхлость особняка.

Мы стали семьей.

Теперь уже не на бумажке, а по-настоящему.

Годы летели быстро. Школа, институт.

Мы всегда были рядом. Она — моя лучшая и единственная подруга. Я — ее главный защитник и друг. Мы делились всем: радостями, разочарованиями, планами на будущее.

Я видел, как худенькая, бледная девочка превратилась в красивую, умную, ироничную девушку с живыми глазами. И где-то на втором курсе журфака я с ужасом понял, что смотрю на нее уже не как на сестру.

Что ее улыбка заставляет мое сердце биться чаще. Что хочется узнать вкус её губ. Что мысль о том, что какой-то другой парень может быть рядом с ней, причиняет физическую боль.

Я боролся с этим чувством почти год, считая его запретным, кощунственным. Пока на ее восемнадцатилетии, глядя, как она кружится в танце с каким-то долговязым родственником Зайцева, я не осознал — я не могу представить свою жизнь без нее. И не как брат.

Как мужчина.

Признался ей в любви в саду, под старым дубом. От неё веяло свежестью, весной.

Она долго молчала, а потом рассмеялась: «Дим, а мне казалось, это только у меня в голове такая ерунда! Мы же с тобой как брат и сестра!»

И первая поцеловала меня, навсегда запечатлев в моей памяти вкус её губ — сладких, как спелая вишня-живица, что росла в нашем саду.

Но это была не ерунда. Это было самое настоящее и сильное чувство в нашей жизни.

Признались старшим. Олег Анатольевич похлопал меня по плечу: «Я с тебя теперь глаз не спущу, парень!» А мама снова рыдала от счастья.

Мы поженились через год. Света родилась еще через два. Мы были счастливы. Безумно, беззаветно.

Абсолютно счастливы.

Мы построили свою вселенную внутри этих стен, снова наполнили дом смехом, любовью, жизнью.

Я получил образование, сделал карьеру, стал тем, кем всегда мечтал — человеком, которого узнают на улице.

А она...

Она была моим домом. Моим тылом. Моей лучшей половиной. Она расцвела, забыв о своем детском горе.

А потом грянул гром — первый инсульт у мамы.

И это отбросило Веру на десятки лет назад. В одно мгновение она будто снова стала той самой семилетней девочкой, которая теряет все.

Вся ее сила, вся ее радость жизни испарились. Ее снова поглотила черная дыра горя. Наотрез отказавшись от сиделки, Вера посвятила маме все свои дни и ночи. Она стала ее тенью, ее сиделкой, ее голосом и ее волей.

Не прибегая ни к чьей помощи, она отдавала все силы, всю любовь, всю энергию, чтобы вернуть нам маму. И я видел, как она тает на глазах. Как ее глаза снова становятся пустыми и серыми. Как ее улыбка, которую я так долго возвращал, потихоньку гаснет.

Разве я мог это допустить?

И именно тогда в нашей жизни появилась Виолетта. Сначала как спасательный круг для нее. Потом — как наваждение для меня. Страсть и утешение, от которых я не смог сбежать, хотя, видит Бог, очень старался.

Но я не справился.

«Как ты мог? Как вы могли?» — воскресает в голове надломленный голос Веры. И в этот миг её слова внезапно обретают иной смысл. В то момент я даже не сообразил, о чем это может быть... О моих отношениях с Витой. Неужели?..

Воспоминания прерываются будильником.

Отключаю.

Заставляю себя встать и проделать все утренние ритуалы, чтобы успеть на работу. Горе горем, а контракт никто не отменял — и выпуск новостей должен быть по расписанию.

К обеду получается наконец вырваться — еду в больницу к Вере. Мысли то и дело крутятся вокруг её слов...

И я не знаю, что и думать.

Уже долгое время я был уверен, что Вера подозревает о моей связи с Витой. Возможно даже — знает. Знает, но молчит. Потому что ей всё равно.

Потому что её это устраивает.

Последние месяцы между нами был холодок. Началось незадолго до второго инсульта мамы. Вера будто начала избегать близости. А в редкие моменты, когда у нас случался секс, я не чувствовал, что она хочет его так же, как и я.

Не чувствовал, что она меня хочет.

Как будто, я её принуждал.

Как будто она всего лишь терпела.

Это мощно ударило по моему эго.

А после того, как у мамы случился новый удар, я потерял разом двух самых дорогих женщин в моей жизни.

Окончательно.

Но обрел Виту. Без неё я бы не выжил.

А Вера ускользала от меня всё дальше и дальше...

«Так бывает, Дима. — сказала как-то Вита. — Чувства уходят. Отношения себя изживают... Это жизнь».

По всему выходило, Вита говорила правду — и Вера меня просто разлюбила. Но почему жена тогда