Измена. Не знала только я - Аника Зарян

У меня перехватывает дыхание от этой чужеродной логики, подменившей сознание моей дочери.

— Учит, как оправдывать предательство красивыми словами? Ты вообще понимаешь, что она сделала?! Она же...

— Вот видишь! — она разводит руками, но говорит мягко, бархатно, и я четко вижу знакомые интонации и мимику, перенятые у ее «наставницы». — Ты сразу переходишь на оскорбления. Даже не пытаешься понять.

— Что понять, Света? Что мой муж и моя дочь все это время лгали мне? Эта женщина использовала меня. Ты хочешь стать психологом, помогать людями. Неужели ты не понимаешь мерзость её поступка?

— Мам, ты нам так совсем не помогаешь, ты в курсе? Я вот пытаюсь помочь тебе, объяснить! А ты… — она отступает к пуфу, опускается на него. Скрещивает руки на груди. — Ты выбираешь позицию жертвы. Тебе удобнее оставаться в своей травме, чем сделать сложный выбор и взять на себя ответственность за свои эмоции.

Я понимаю, что это бесполезно. Она говорит на языке, который полностью отрицает мою боль, переводя ее в разряд неверно проработанных чувств. Как будто я говорю не с дочерью, а с пособием по психологии.

— Когда ты стала такой циничной, Света?

— Я не циничная. Я говорю, как есть. А ты просто не готова слышать правду. Ты думаешь, нам было легко? Ты смотрела сквозь нас. Вообще перестала слышать. Ты была как та твоя старая тряпичная кукла, которая сидит в витрине и пустым взглядом смотрит сквозь стекло. Это было невыносимо. Папу было очень жалко. А Вита... — на её имени Света мягко щурится, уголки её губ ползут вверх. — Сходи к ней, мам. Она поможет тебе все это проработать. Принять. Осознание начинается с принятия ответственности, а не с бегства, мам.

И она косится на валяющуюся у меня под ногами сумку.

Невольно хмыкаю — звучит, как цитата из популярного психо-блога. А дочь — просветленный модный коуч.

— М-м-м, — мычу ошарашенно. — Даже так...

— Ага. Ты сейчас не в себе, мам. Выбираешь паттерн избегания. Классика. — Она как будто не замечает в моих словах горечи и иронии, качает головой с видом разочарованного эксперта. — Я понимаю, у тебя сработал триггер. Но вместо того, чтобы проработать травму, ты усугубляешь ее, разрушая то, что еще осталось. Твоя реальность сейчас искажена горем, ты не можешь адекватно оценивать ситуацию.

Она словно вошла в образ. Говорит так убедительно, что еще чуть-чуть — и я буду готова и сама проникнуться пониманием и жалостью к предателями.

У меня сработал триггер.

Им было плохо...

Но разве это оправдание?

Разве у предательства может быть в принципе оправдание?

Понимаю, что не хочу больше продолжать этот разговор. Он и так выжал из меня все силы. Отталкиваюсь от косяка, с трудом поднимаю свою спортивную сумку.

Иду к двери.

— Мам... Ну что ты, как малень...

— Замолчи, Света. — не оборачиваюсь. — Я не позволю тебе ранить меня дальше.

— Ну куда ты пойдешь? Мам! Ты же больная!

— Пусть тебя это больше не волнует, зайка.

Хочется согнуться пополам и завыть — но я делаю глубокий вдох и переступаю через порог своего дома.

В ушах вместо глухого стука подошвы ботинок — гулкое шипение пульса.

В груди — ноющее опустошение.

В машину сажусь на последнем издыхании.

— Едем? — деликатно спрашивает водитель и, дождавшись вялого кивка, заводит двигатель.

Глава 9

Олег Анатольевич все устроил. Как тогда, после гибели родителей. Он всегда создавал кокон безопасности вокруг тех, кого считал своими подопечными. И я, похоже, снова попала в их число.

— Билеты взял, буду у тебя завтра вечером.

— Спасибо, — шепчу я в трубку.

— И, Верочка, — мягко, почти по-отечески добавляет он. — Позвони, когда доедешь.

Вместо ответа киваю.

Он ждет несколько секунд и отключается.

А я смотрю на гаснущий экран телефона, пока тот не превращается в черное зеркало, отражающее мое уставшее лицо.

Дорога занимает вечность. Убаюканная мерным, аккуратным ходом премиального авто, я проваливаюсь в короткие, тревожные забытья, то и дело просыпаясь от стука собственного сердца или от голоса дочери, воскрешающего в ушах убийственное: «Ты была как амеба».

Темнеет.

Наконец, машина сворачивает с шоссе на заснеженную грунтовую дорогу. Фары выхватывают из тьмы могучие, заиндевевшие сосны, покачивающиеся на ветру. Воздух в салоне будто тоже становится другим — густым, морозным, пахнущим хвоей и льдом.

Ощущение, будто я на краю света.

— Приехали, — говорит водитель, мягко останавливаясь у деревянного двухэтажного дома-шале, похожего на спящего медведя. Темного, безмолвного, с нависшими снежными шапками на крыше.

Ни одного огонька вокруг.

Водитель, в обход инструкции, помогает мне дойти до крыльца, Терпеливо ждет, пока я попаду дрожащими руками в замок.

— Позвольте, — забирает ключ и открывает дверь любимого карельского дома моих родителей.

Мы с Димой здесь провели наш медовый месяц.

— Дальше я сама справлюсь, спасибо. — произношу ровно. — Езжайте.

Закрываю за ним дверь на массивную щеколду. Отправляю Олегу Анатольевичу обещанное сообщение.

И остаюсь одна в полной, оглушительной тишине.

Глаза, привыкшие к полумраку автомобиля, выхватывают из темноты очертания мебели, затянутой белыми простынями, словно это призраки прошлой жизни.

Прохожу в гостиную, к большому электрическому камину, который мы с Димой установили взамен настоящего, когда у нас родилась Света.

Вскоре первые язычки пламени начинают отбрасывать на стены гигантские, пляшущие тени. Я сижу на полу перед «огнем», закутавшись в теплый плед, и смотрю, как пожирают друг друга цифровые поленья.

И плачу.

Тихо, беззвучно.

Плачу над той семилетней девочкой, у которой в один миг рухнул весь мир. Которая сидела на чужой кухне в старой хрущевке, смотрела на серые обои, не понимая, почему вокруг неё в один миг появилось так много чужих людей.

Плачу над тем, что спустя тридцать лет снова оказалась в той же точке.

В полном одиночестве.

С рухнувшим миром.

Засыпаю там же, на полу, под треск полен и завывание ветра с Ладоги. Просто отключаюсь. Без сновидений.

Просыпаюсь от звона металла и резкого стука и не сразу понимаю, откуда он.

Замираю.

Слишком громко и настойчиво.

Доносится с сеней.

На ватных ногах бреду в прихожую, с удивлением обнаруживая, что там, снаружи — уже не ночь. И, судя по яркому солнцу — даже не раннее утро.

Сколько же я проспала?

— Вера, открывай! — слышу нетерпеливое рычание мужа. — Я знаю, что ты там.

Молчу.

И он тоже вдруг замолкает. Как будто, чувствует, что я рядом, всего лишь за дверью.

— Мы должны поговорить. Ты должна меня выслушать.

Он произносит это уже тише, мягче.

Умоляюще.

Я открываю.

Дима стоит на крыльце,