Измена. Не знала только я - Аника Зарян

— Ну да. — усмехаюсь. — Я в норме.

Наверное, поэтому я удивилась тому, что наконец думаю? Размышляю, анализирую, почти как раньше. Потому что мой мозг вынырнул из медикаментозного тумана?

— Это точно не ошибка? — спрашиваю с надеждой.

— Хм, — коротко смеется Лена. — Я бы тогда не звонила вам. Мы перепроверяем такие цифры, чтобы исключить ошибки перед тем, как передавать полиции.

— Полиции?

— Ну да, приказ Минздрава.

Замираю. Неужели это всё на самом деле происходит со мной?

Не сразу распознаю стук в дверь. Иду в прихожую.

Олег Анатольевич стоит у окна и машет мне улыбчиво.

— Пожалуйста, только не выдавайте меня. Просто чутье мне подсказывает, что тут явно что-то не то.

Впускаю адвоката в дом, жестом показывая на телефон. Плотный, высокий, Зайцев, кажется, заполняет собой всю прихожую. Забираю у него из рук пальто и убираю в шкаф. Он начинает разуваться.

— Не волнуйтесь, Лена, я вас не выдам. — отвечаю обманчиво спокойно. — Спасибо за звонок.

— Не болейте! — и отключается.

Олег Анатольевич снимает и начинает протирать запотевшие очки. Его цепкий и всевидящий взгляд скользит по моему лицу, по дрожащим пальцам, по телефону, который я все еще сжимаю в руке.

— Чип и Дейл спешат на помощь, — произносит он со смешинкой в голосе, как в детстве. — Скажи мне, дочка, кто тебя обидел?

И жестом подзывая к себе, заключает меня в свои теплые объятья.

Несколько лет назад Олег Анатольевич принял решение передать дела своей юридической фирмы старшему сыну, уйти на пенсию и ездить по миру, о чем всегда мечтал, но из-за работы не мог.

«Пусть кто-то другой дальше спасает этот мир, — смеялся он в нашу прошлую встречу. — Да и за тебя я уже спокоен, Верочка. Муж у тебя хороший. Свекровь — мировая женщина. И ты себя в обиду не дашь, я в этом уверен».

В последний раз мы виделись еще до болезни мамы. И, конечно, я тогда выглядела совершенно иначе.

Конечно, он знал о том, что происходило со мной после — мы с ним общались время от времени. В последние месяцы всё реже и реже, но всё же в общих чертах Олег Анатольевич был в курсе моей жизни.

Но мой звонок из больницы и отчаянное «Дима мне изменил» стали для него неприятным сюрпризом.

— Ты почему такая бледная, девочка? — встревоженно хмурится Олег Анатольевич, пока я накрываю нам стол к чаю. Он следит за моими движениями, пока я ставлю перед ним вазочки с орехами и сухофруктами. — Рассказывай, что случилось. От и до.

Я сажусь напротив. И рассказываю.

Всё.

С самого начала.

Про слова Кати на поминках. Про моё состояние после. Про больницу, про Свету, про Диму. И напоследок про то, что узнала от медсестры. Показываю ему сообщение от неё с анализами.

Всё это время он молчит. Лицо не передает эмоций — профессиональный навык, отработанный годами. Но я вижу, как дергается его кадык. Как он щелкает суставами сжатых в кулак пальцев.

Заканчиваю рассказ.

Не смотрю на него — отвожу взгляд. Почему-то мне стыдно перед ним, как будто я провалилась на сложном экзамене. А ведь он был уверен, что я в состоянии себя защитить...

— Так... — после недолгого молчания произносит он. — Значит, так.

Смыкает пальцы в замок перед собой и поднимает на меня тяжелый взгляд. И как будто сбрасывает с себя образ добродушного пенсионера, снова превращаясь в того самого Олега Зайцева, которого я знала с детства — железного адвоката, не проигрывавшего дел. Человека, который был ближайшим другом моего отца, а впоследствии стал моим защитником.

Тем, кто коршуном бдил, чтобы ни я, ни мое наследство, размер которого потрясал, не стали добычей охотников за сокровищами. Конечно, в детстве я этого не понимала. Мне было достаточно, что он был рядом — как невидимая связь с моими родителями.

Он заменил мне отца. Он благословлял меня в притворе храма перед нашим с Димой венчанием.

И из больницы позвонила я ему не как адвокату, а как единственному оставшемуся в этом мире близкому человеку.

— Первое: ты никому не звонишь. Ни Диме, ни Свете. Ни с кем не общаешься. Второе: мы немедленно находим тебе другого врача. Чтобы он привел в порядок твой организм, вывел всю эту дрянь и назначил адекватное лечение. Я беру это на себя.

Я молча киваю, чувствуя, как какая-то часть меня, словно онемевшая от предательства, начинает потихоньку оттаивать от его уверенного, спокойного тона. Как будто сквозь плотный туман безнадежности пробивается первый робкий луч надежды.

— И третье, Верочка. — продолжает он тише. — Мы собираем доказательства. Все. Эти анализы, назначения Волошиной — всё, что сможем найти. Мы запросим официальные заключения. Пройдем экспертизы. Это не шутки, Вера. Это уголовное дело.

— Уголовное, — повторяю я, не в состоянии до конца осознать происходящее.

— Покушение на жизнь с использованием служебного положения, — четко выговаривает он. — Причинение вреда здоровью. Злоупотребление доверием. Нарушение врачебной тайны, этики... Да много чего. Эта особа очень серьезно ошиблась, решив, что имеет дело с беззащитной жертвой.

Он встает, подходит ко мне и кладет свою тяжелую, теплую ладонь мне на плечо.

— Это дело на мне. А пока ты приходи в себя, дочка. Сейчас это самое главное. Вспомни, что ты любила, что тебя радует. Но ни в коем случае не рассказывай никому то, о чем узнала. Понятно?

— Понятно, — тихо, но твердо говорю я. Не спрашиваю, почему — это очевидно и без слов.

— Молодец, — он одобрительно хлопает меня по плечу. — А теперь пей свой чай.

Глава 12

Идти легко — дорога до водопада уже укатана снегоходами.

Морозный, чистый воздух обжигает лёгкие. Всё вокруг покрыто толстым слоем пушистого снега и инея. Ветви деревьев сгибаются под тяжестью снежных шапок, образуя белые арки.

В пальто поверх теплого термо-комплекта не чувствую ни холода, ни ветра.

«Вспомни, что ты любила, что тебя радует...»

Не тороплюсь. Прислушиваюсь к тишине. Она здесь особенная. Звенящая, молитвенная.

Целительная.

«Приходи в себя. Сейчас — это самое главное...»

Не боюсь заблудиться — я этот маршрут знаю с детства. Останавливаюсь. Закрываю глаза. И переношусь во времени.

Не зима — май.

Мы с Димой идем к водопаду. Он ведёт меня за руку, и я даже не смотрю под ноги — знаю, что он не даст споткнуться. Между нами полное доверие. Полное слияние. Мы молоды. Смеемся, пытаемся перекричать шум воды и целуемся, пока от леденящей прохлады не немеют губы. И