Измена. Не знала только я - Аника Зарян

— Вер...

— Уходи, Дима! Уйди уже! — мелкая дрожь, которую я всё это время пыталась скрыть, прорывается наружу неудержимым ознобом. — Уйди!

Зубы стучат друг о друга.

Тошнит.

Держусь.

— Я не оставлю тебя в таком состоянии, — бросается ко мне.

Вздрагиваю. Рукой задеваю одну из фоторамок. Та падает на пол, стекло со звоном разбивается. Замираем, глядя на осколки прошлого под нашими ногами.

Как символично...

Дима первым прерывает молчание.

— Ты не поранилась? — и опять хочет дотянуться до меня.

— Не трогай меня. — шиплю, сцепив намертво челюсть. — Ты мне противен.

Он каменеет, будто я только что плеснула в него кислотой. Смотрит нахмуренно на свои руки, потом — на меня.

— Ладно. — будто капитулирует. — Хорошо.

Он медленно разворачивается на каблуках зимних ботинок и идет к выходу.

— Дима.

Оборачивается. Ловлю в его взгляде слабый проблеск надежды.

— Ключи оставь. И освободи дом от своего присутствия...

— Хм-м... — ухмыляется. В глазах — горечь.

На его лице происходит сложная работа. Гордость, обида, негодование. Он молча роется в кармане пальто, достает связку, вешает её на ключницу у двери. Металл стучит о дерево.

— Ты пропадешь без меня, Вера.

И уходит, громко хлопнув дверью.

Глава 10

Машина несется по серой ленте шоссе. Свет фар разрывает снежную пелену.

Я не чувствую скорости. Не чувствую дороги.

Тревога и усталость после недосыпа не дают сконцентрироваться. В ушах стоит оглушительный звон и одно единственное слово:

Противен!

Противен!

Противен! — пульсирует в такт дворникам, бьющимся о стекло.

«Ты мне противен...»

Я вдавливаю педаль газа в пол. Двигатель ревет, вырываясь вперед. Внедорожник, ползущий в соседнем ряду, опасливо притормаживает, уступая дорогу.

Больно, черт возьми!

Слово жжет сильнее, чем унижение от ее взгляда — пустого, остекленевшего, без капли той нежности, что была в нем раньше. И эта боль добавляется к её безразличию и душит меня своими костлявыми пальцами.

— Сука! — с силой бью ладонью по рулю. Резко перестраиваюсь, подрезая какую-то иномарку. В ответ — протестующий, испуганный гудок.

Пох*р.

В голове только Вера. Благородная, воспитанная Вера. Где её благодарность? Где хоть капля понимания? Я же всё для неё делал! Тащил её на себе все эти годы, пока она горевала.

Она отшатывалась от меня — я оправдывал это.

Закрывалась от всех — оправдывал и это.

«У неё горе. Она не в себе!»

Да, потому что любил. Вера вросла в меня корнями, и мне до сих пор так и не удалось выкорчевать её из себя полностью.

Но всему же есть предел.

Терпению. Силам. Даже любви.

Да, я не спешил никуда уходить. Не хотел, не был готов.

Потому что знал — Веру нельзя оставлять одну, даже если её любовь прошла — не выдержит, пропадёт.

И потому что дал слово матери, которая будто предчувствовала что-то еще до того, как началась моя с Витой связь: «Мить, ты не оставляй Веру. Она тебе по судьбе!»

Пообещал.

С легкостью взял на себя обязательство, потому что тогда невозможно было представить иного. Тогда для меня никого, кроме Веры не существовало.

Тогда всё было иначе...

А теперь я стал пленником своего слова. И благодарен Вите за то, что она всё понимает. Не торопит, ждет меня.

Вита — другая. Её не надо спасать, тащить на себе. Наоборот — она сама стала моей опорой. Не смотрит на меня беспомощным взглядом, в котором тонет вся моя уверенность. С ней я чувствую себя мужчиной. Сильным. Желанным.

В ней каким-то невообразимым образом уживаются нежная, почти материнская забота и дикая, необузданная страсть.

Она видит меня насквозь. Чувствует, что сказать, чтобы погасить ураган, бушующий у меня в голове. В подтверждение моим мыслям в салоне раздается легкий, переливчатый звонок. На центральном дисплее высвечивается её имя и улыбающаяся фотография.

Жму на кнопку приема на руле, не сбавляя скорости.

— Алло, — выдыхаю устало. С ней — можно. Её не сломает моя слабость.

— Как ты? — её низкий, бархатный голос наполняет салон.

— Еду обратно.

— Как Вера? Она меня слышит?

— Она не поехала со мной.

Короткая пауза.

— Как она? — её тон не меняется, в нем нет ни ревности, ни злорадства.

— Не хочет меня видеть. — срываюсь в хрип.

— Не вини её, пожалуйста. Она просто не в себе. Ты же знаешь.

— Я знаю. Просто тяжело это слышать.

— Конечно, тяжело. Ты же живой человек. Но ты не должен принимать это на свой счет. Ты сделал для нее всё, что мог. Больше, чем кто бы то ни было. Наверное...

Она замолкает на секунду.

— Наверное — что?

— Наверное, тебе надо подумать наконец и о себе.

— Она хочет подать на развод.

— А ты?

Не отвечаю. Потому что не знаю, чего сейчас хочу.

— Думаешь, твоя мама хотела бы этого? Чтобы ты прожил свою жизнь только из чувства долга...

— Я не знаю! Черт побери, я не знаю, чего бы хотела моя мама! Она любила Веру, как родную дочь. Иногда мне кажется, что она даже меня не любила так, как её!

— Ты не можешь спасать всех, любимый. Не так. Не ценой своего счастья.

Из груди непроизвольно вырывается едкий смешок.

Счастье... Когда-то мне казалось, что это просто.

В детстве — мамина похвала. В молодости — поцелуй Веры. После — когда Света засыпала у меня на груди, доверчиво прижавшись щекой.

Еще недавно — всё было просто и понятно.

Теперь же счастье стало чем-то вроде математической задачи с нулевым решением. Если я выберу себя — я предам мать и сломаю Веру. Если выберу их — я уничтожу себя.

И где здесь место для счастья?

В каком из этих выборов оно спрятано?

Может, его и нет вовсе.

Может, это всего лишь красивая вывеска, которую мы вешаем на почетную доску собственных ожиданий. Мы всю жизнь бежим за ним, а потом упираемся лбом в холодный бетон и недоумеваем: жизнь-то прошла, а — где же оно, обещанное, долгожданное?

Счастье с Верой осталось там, в прошлом, растворилось в больничных запахах, в тиканье капельниц, в ночных кошмарах, которые мы перестали делить на двоих. Мы больше не команда. Мы — наблюдатели, а наше счастье — умирающий пациент. И никакая любовь не выживет в таких условиях.

А счастье с Витой... Оно острое, головокружительное, сводящее с ума. Оно — солнце. Оно пахнет страстью и дорогим парфюмом, а не лекарствами. Оно говорит на языке, который я так отчаянно хочу слышать — языке жизни, а не угасания.

Но я не могу избавиться от мысли, что