Измена. Не знала только я - Аника Зарян

— Послушай, Дим, — Федор пытается отвести меня в сторону, в глухую нишу лифтов, но я отшатываюсь. Морщится. — Я понимаю, тебе сейчас непросто, но ты тоже пойми, что твоё, кхм, состояние транслируется на всю страну. Личное не должно мешать профессиональному.

Внутри всё вскипает. Мы с ним не близкие друзья — так, иногда вместе сидим в баре после эфира — и только. Не ему меня отчитывать.

— Я прекрасно осознаю свою ответственность, Федор, — говорю я так, чтобы у него не осталось сомнений в том, что он лезет туда, куда ему не место. — И я разберусь с этим. Без паники.

— Без паники? — теперь он смотрит на меня с каким-то новым, непривычным выражением — не злости, а почти что жалости. Это бесит еще сильнее. — Дим, ты сегодня про «возможную нормализацию ситуации» сказал с такой обреченностью, будто зачитывал некролог.

— Прекрати драматизировать! Это просто стиль подачи! — я почти рычу. Это не похоже на меня. — У меня свой подход, который, на секундочку, несколько лет держит нас в топе.

Ситуация яйца выеденного не стоит. Я — Дмирий Соколов. Моё имя — бренд! А мне втирают про какие-то ляпы.

Видимо, у меня всё на лице написано, потому что Федор, хмыкнув, качает головой и поднимает руки в примирительном жесте.

— Ладно, друг. — он хлопает меня по плечу, но не смотрит в глаза. — В общем, чтобы знал. Это не мои капризы. Ты неделю косячил, поэтому тебя снимают с эфиров на этой неделе и до конца каникул. Я пытался отстоять, но теперь думаю, что это правильное решение. Ты не психуй. Наверное, тебе и правда надо отдохнуть. Возьми жену, улети с ней на море. Вернешься в эфир после новогодних с новыми силами.

— Какое, нахрен, море, Федор? — чувствую, как виски наливаются кровью. — Какой, нахрен, снят с эфира?! И кто будет вести?!

Для меня ответ очевиден — никто!

Никто на данный момент из коллег не обладает тем уровнем квалификации, чтобы доверить ему новости в прайм-тайм! Но Федора мой риторический вопрос не смущает. Он ведет плечом и спокойно отвечает:

— Антон.

— Стрижак?! Этот сопляк, который текст только по бумажке умеет читать?! — врезаю ладонью плашмя по стене. — Это мое кресло. Моя студия. Мой эфир. Я не позволю никому указывать мне, когда мне работать, а когда — «брать паузу»!

Я вижу, как он белеет. Вижу, как уголки его губ презрительно сползают вниз. И понимаю, что зашел слишком далеко. Но остановиться не могу. Моя работа — единственное, что еще осталось нетронутым в этом рушащемся мире.

— Решение принято, Соколов. И ты слишком мелкая сошка в этой иерархии, чтобы кого-то там... — выставляет вверх указательный палец и говорит тихо и очень четко, вся доброта и участие из его голоса уходят, — волновало, что ты позволишь, а что — нет.

«Мелкая сошка».

Фраза бьет наотмашь.

Ядовитая. Унизительная.

Вся моя спесь, весь гнев испаряются.

И я снова чувствую себя не Дмитрием Соколовым, звездой экрана, а тем самым мальчишкой из хрущевки, которого только что отчитал дворник за брошенный мимо урны фантик.

Федор не отводит взгляда. Его лицо не выражает никаких эмоций. Каменное.

— Решение принято не мной. Я лишь предупредил. Антон ведет вечерний выпуск с завтрашнего дня и до конца каникул. Ты — берешь внеплановый отпуск. За свой счет. И возвращаешься после Нового года. Если... — он делает многозначительную паузу. — Если руководство сочтет возможным.

«Если». Прозвучало как приговор.

— Федя, послушай... — хриплю. Вся уверенность улетучивается вмиг. — Давай без этого. Завтра же буду в форме, я обещаю.

— Это не ко мне.

Разворачивается и шагает прочь, чеканя каждый шаг.

Остаюсь один в пустом, ярко освещенном коридоре. Из-за двери студии доносится смех монтажеров — кто-то, наверное, рассказал анекдот. Жизнь идет своим чередом. А моя — останавливается.

Плетусь к лифту.

Он быстро открывается — был на этаже.

Но вместо того, чтобы нажать на нужную кнопку, я пялюсь на свое отражение во внутреннем зеркале. Бледное, раздавленное лицо.

Лицо «мелкой сошки».

По пути на выход никто не останавливает, не прощается — и на том спасибо. Сажусь в машину, но не завожу мотор. Просто сижу в темноте, в тишине, и смотрю в одну точку на приборной панели. Проживаю гребаное дежавю, пропущенное через кривое зеркало.

Тоже зима.

Тоже на носу новогодние каникулы.

Я выхожу из студии после разговора, но не с Федей, а с главным редактором. И мне сообщают о решении назначить ведущим новостей.

Я иду в машину и сижу несколько минут в тишине перед тем, как позвонить Вере и рассказать, обрадовать. Потому что нет сил дотерпеть каких-то жалких полчаса.

Сейчас мои мысли тоже про Веру.

Но всё иначе.

Унижение жжет изнутри.

Если бы не её истерика, если бы не её выходка с отъездом, я бы не ошибся. Да, мне было бы так же хреново от смерти мамы, но я бы не был измотан морально и физически до такой степени, чтобы допускать ошибки.

И всё же, я не могу выбросить из головы гнетущую мысль, что я оставил её одну там, в глуши, без помощи. А если с ней что-то случится? Вдруг ей срочно понадобится что-то, а рядом никого не будет?

Не хочу думать, что это остатки моей любви к ней — эта мысль причиняет боль. Нет...

Это просто чувство ответственности перед близким человеком. Перед матерью моей дочери. А наша любовь — в прошлом.

И мы друг для друга теперь тоже в прошлом.

Уже темнеет, но домой я не еду. Дома я теперь только ночую.

Вбиваю в навигатор адрес Виты.

Захожу в квартиру через заднюю дверь — открываю своим ключом.

Она встречает меня в пушистом халате — только после душа, такая уютная, мягкая. И пожар, который сжигал меня изнутри, уменьшается до мелких тлеющих угольков.

— Я тебя ждала, — говорит она просто, забирая у меня пальто. Ее взгляд скользит по моему лицу, читая все без слов. — Рассказывай.

Прохожу в спальню, снимаю пиджак и падаю в кресло.

Вита садится мне на колени и запускает пальцы в мои волосы. Расстегивает другой рукой пуговицы на белоснежной сорочке.

От угольков остается тонкий дым.

Рассказываю медленно, растягивая слова. Вита слушает меня, не перебивая. Лишь иногда касается губами моих скул, уха, гладит моё колено. Её движения нежные, успокаивающие.

— Такое чувство, что меня списали... — выдыхаю устало, заканчивая разговор.

— Глупости, — улыбается, смотря мне прямо в глаза. — Невозможно списать человека из-за такой ерунды. Не Дмитрия Соколова