Измена. Не знала только я - Аника Зарян

красивый, статный. Брови сведены, голубые глаза на снежном фоне кажутся еще более пронзительными, чем обычно. Плечи дорогого кашемирового пальто припорошены снегом.

В глазах усталость, на лице — двухдневная щетина.

— Я чуть с ума не сошел, пока не понял, где ты. — Убирает в карман ключи, которыми безуспешно пытался открыть дверь. Косится на навес над крыльцом. — Датчики движения запустили камеры.

Невольно любуюсь: ему всё к лицу, даже растерянность и злость.

А он зол.

И растерян.

— Не впустишь? — вяло ухмыляется. Видно, что он очень устал.

Еще бы. Дорога до Карелии не близкая.

Смотрит, выжидает. Он не знает, что от меня ждать.

Слёз? Истерики?

Апатии?

Я никогда не любила скандалы.

Отступаю в сторону. Муж смахивает с плеч снег и проходит в дом.

— Вер, почему ты себя так ведешь? — разувается, идет в гостиную.

А я иду за ним.

Как шла за ним все эти годы, покорно, смиренно. Обеспечивая ему мощный тыл, пока он пробивался по карьерной лестнице. Не оскорбляя его своими деньгами — даря ему только любовь и слепую, безмерную поддержку. Ему было важно — добиться всего самому.

Мне было важно, чтобы он был счастлив.

— Ты так и будешь молчать, я не понимаю? — проводит рукой по щетине.

А ведь я на самом деле, не сказала ему ни слова с тех пор, как потеряла сознание в день поминок. Но мне больше не семь лет. И молчанка — не выход.

— Говори, что хотел, и уезжай. — скрещиваю руки на груди, чтобы он не заметил, как они дрожат.

— Ты едешь со мной.

— С тобой я теперь только развожусь.

Я вижу, как его передергивает от этой фразы.

— Вер, не говори ерунду, какой развод в твоем состоянии?

В моём состоянии... Господи, как же больно понимать, что я теперь для него всего лишь больная женщина. Обуза.

Что он не уходит только из чувства долга.

Как же больно понимать, что я мешаю ему быть счастливым.

— Почему ты приехал, Дима? — всё же голос предательски дрожит.

— Я приехал, потому что ты ведешь себя как сумасшедшая. Ты убежала из больницы, не предупредила, поругалась с ребенком... Света в истерике.

Упоминание имени дочери отдается резкой болью в ребрах.

— Света это переживёт. — Сдираю с дивана белый саван, бросаю на пол.

— Вер, не надо так.

— А как надо, Дим? — кусаю губы, чтобы не расплакаться. — Скажи мне, как надо?

Хочу выглядеть перед ним сильной, волевой, но не могу. Нет у меня сейчас ни силы, ни воли. Опускаюсь устало на диван.

Дима садится передо мной на колени. Хочет взять меня за руку, но я не позволяю — сжимаю кулаки что есть силы.

Ногти впиваются в ладони, и я концентрируюсь на этом ощущении, чтобы заглушить боль душевную.

Он молчит.

— Как ты мог нас предать, Дим?

Он болезненно морщится.

— Ты сама меня оттолкнула, Вера. Тебя ничего не волновало, кроме мамы!

— Не смей! — цежу сквозь стиснутые зубы, выставив вперед указательный палец. — Не смей использовать болезнь и смерть мамы, чтобы оправдать эту грязь, Дима. Это низко. Вместо того, чтобы бороться за неё вместе со мной, ты стал искать утешение на стороне! И не нашел никого лучше моего психотерапевта?! Это даже не измена, а какая-то изощренная жестокость!

Смотрю на него пристально. Не выдерживает, отводит взгляд.

— Я не оправдываюсь, Вера. Я пытаюсь объясниться. Тебя не было. Совсем. Перестала меня видеть, слышать. А она увидела. Услышала. Поняла, что я устал, что мне тоже было тяжело!

— Я сама пыталась выжить, Дима! — срываюсь на крик, оглушенная его словами. — Пыталась не сойти с ума от горя! Каждый день, наблюдая, как она тает, как ей больно! Пыталась убедить маму, что всё будет хорошо, видя в её глазах этот животный страх перед смертью! Она умирала — и понимала это! Я, черт возьми, понимала, что мы теряем её — и не могла с этим ничего поделать! А ты чего хотел? Чтобы я прыгала вокруг тебя с погремушками и развлекала? Ты взрослый мужчина! Ты должен был быть моей скалой!

— И я пытался — быть! — он вскакивает, начинает метаться по комнате. К камину. К столу. Обратно ко мне. И разносит по всей гостиной чужой запах, который отныне навсегда будет ассоциироваться во мне с предательством и от которого я убежала за сотни километров. — Пытался, бл*ть! Но ты отталкивала все мои попытки! Я сходил с ума от беспомощности!

— И это дало тебе право залезть в постель к той, кто должна была помогать мне справляться с горем? Которая знала обо мне всё? Каждую мою слабость, каждый страх? Вы что, смеялись надо мной вместе? Обсуждали, какая я невменяемая?

Меня тошнит от этой мысли. Картина их тайных встреч, шепотов за моей спиной, жалоб моего мужа моему же врачу.

Это чудовищно.

— Нет! Никогда! — он отшатывается, будто столкнувшись с невидимым препятствием.

— Это мерзко! — выдыхаю я. — А она была нанята за мои деньги, чтобы помочь мне пережить болезнь матери. И вместо этого она помогла тебе пережить меня. Гениально.

— Она помогала тебе. Вера, ты же до сих пор не свихнулась только благодаря Вите! Наш дом до сих пор похож на дом, благодаря Вите. Наша дочь...

— Замолчи! Хватит! — вскакиваю резко. В глазах темнеет. — Вита выжила меня из моей собственной семьи! Она заменила меня во всём! Как удобно, правда? Заменила Свете — мать, тебе — жену в постели! Со всех сторон ты в выигрыше. И без балласта в виде больной матери и депрессивной жены! И все об этом знали! Все смеялись за моей спиной! Все...

— Что за хрень ты несешь?!

— Катя мне всё рассказала!

— Вера, это ложь! Ты же знаешь Катю, она специально... — Он снова пытается до меня дотронуться, но я снова не позволяю. — Родная, поверь, никто... Твою ж мать, Вера, какого ты обо мне мнения?!

— Это уже неважно.

Ложусь спиной на угол большого деревянного столба посреди гостиной — опорную конструкцию, на которой по контуру висят рамки с кадрами из нашей жизни. Смотрю на них. Дима тоже смотрит...

— Я не готов тебя терять. — произносит надломано.

Что за лицемерие?

— Ты сейчас ничего не теряешь.

Сглатываю горечь.

Он переводит взгляд на меня, не понимая или делая вид, что не понимает, о чем я говорю. Он же не может быть настолько наивен, чтобы не осознавать — он потерял меня в ту минуту, когда утешился Виолеттой.

Не может быть настолько глуп, чтобы не видеть: это я потеряла всё...

— Уходи. — закрываю рот ладонью,