Платиновый Достал! - Мира Грозова

--

Он отошёл от окна. Открыл мини-бар. Достал виски. Налил на два пальца. Посмотрел на янтарную жидкость — запах дубовой бочки и дыма. Поднёс к губам. И поставил обратно.

Не хотелось.

Вообще ничего не хотелось. Ни виски, ни секса, ни тусовок. Ничего из того, что раньше составляло его жизнь.

Он хотел только одно.

Снова взять её за руку в библиотеке. Снова увидеть, как она краснеет — до корней волос, до ушей, до ключиц. Снова услышать, как она посылает его — с этим своим вызовом, с этой дрожью в голосе, с этим огнём в глазах.

«Пошёл нахуй, Ветров».

Она сказала это в первый вечер. У бассейна. Он тогда подумал: «Какая дерзкая. Надо сломать». А теперь думал: «Ни в коем случае. Не смей её ломать. Ты уже сломан».

Демид прислонился лбом к холодному стеклу.

— Ты меня сломала, Громова. Слышишь? Сломала. На куски. Как тот стул в библиотеке.

Он не говорил этого никому. Даже себе. Но сейчас, ночью, в пустой комнате, признался.

--

Телефон завибрировал. Сообщение от Лёхи:

«Дёма, ты спишь?»

— Нет, — ответил он вслух. Написал: «Не сплю».

«Из-за грантницы?»

Демид хотел ответить грубо. Послать его. Но передумал.

«Из-за неё».

«Ты серьёзно? Ветров и какая-то нищая? Ты опускаешься».

Демид сжал телефон. Отбросил на кровать. Не ответил.

Они не понимали. Ни Лёха, ни Влад, ни Серый. Никто. Деньги, власть, статус — вот что они видели. А она… она смотрела на него так, будто он был просто человеком. Не «наследником». Не «Ветровым». Не «мажором».

Просто Демидом.

И это было самое страшное.

Потому что если она увидит настоящего — того, кто сидел у кровати матери два часа, кто не плакал, кто позволял отцу командовать собой, кто прятался за деньгами и наглостью, — она отвернётся. Уйдёт. Плюнет. Скажет: «Ты жалкий, Ветров».

И будет права.

--

Он рухнул в кресло. Взял телефон, открыл переписку с ней. Пусто. Она не ответила на сообщение про бюстгальтер. И правильно.

Тогда он написал это, чтобы позлить её. Чтобы вызвать реакцию. Чтобы она вспыхнула, как спичка. Чтобы он мог представить её красное лицо, её дрожащие губы, её кулаки, сжатые от бешенства.

А теперь хотел написать другое. Простое. Честное.

«Не могу уснуть. Думаю о тебе ».

Стёр.

«Я поцеловал тебя не потому что хотел победить. Ты нравишься мне ».

Стёр.

«Прости, что был мудаком ».

Стёр.

Он убрал телефон. Не будет писать. Скажет завтра. В лицо. Посмотрит в её глаза. Увидит, что она ответит. Увидит, не врёт ли.

Но страх грыз изнутри. А если она скажет: «Ты мне не нравишься, Ветров. Ты просто ошибка»? А если она оттолкнёт? А если засмеётся?

— Ты слабак, — сказал он себе. — Слабак, как и все.

Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у зеркала. В тёмном стекле отражался парень, которого он не узнавал. Мешки под глазами. Взгляд затравленный. Губы сжаты в нитку.

Наследник империи. Король Астреи.

Стоит в трусах посреди комнаты и боится, что какая-то грантница не ответит на его сообщение.

— Смешно, — усмехнулся он. — Очень смешно.

--

Поздно ночью он снова подошёл к окну. Свет в её комнате погас.

— Уснула наконец, — прошептал он.

Подумал: что ей снится? Челябинск? Мать? Или он?

— Надеюсь, я, — сказал он. — Надеюсь, я. Идиотка.

Он лёг на кровать, уставился в потолок.

«Громова, — подумал он, засыпая. — Ари. Ариадна.

Я не знаю, как это закончится. Я знаю только, что не могу без тебя.

И это — самое страшное, что со мной случалось».

Глава 4. Клетка

Ари не могла выбросить его из головы.

После того вечера в библиотеке — после того как он поцеловал её, а она не оттолкнула — она словно с цепи сорвалась. Спала плохо, просыпалась от того, что снились его руки. Ела через силу, потому что еда казалась безвкусной по сравнению с его губами. На лекциях смотрела в одну точку и не слышала профессора.

Перед глазами стояло его лицо. Чёлка, падающая на глаза. Серо-голубые глаза, которые смотрели так, будто она была единственной. И его голос, хриплый, низкий: «Ты мне нравишься, Громова. С первого дня».

Рита заметила.

— Ты влюбилась, — сказала она за завтраком, жуя бутерброд.

— Нет.

— Врёшь. У тебя уши красные.

— Это от жары.

— На улице октябрь, дура.

Ари замолчала. Потому что нечего было ответить. Рита была права. Она влюбилась. В мажора. В того, кто унижал её при всех. В того, кто зажимал в коридорах и шептал пошлости. В того, кто смотрел на неё так, будто хотел сожрать.

— Я пропала, — призналась она.

— Знаю. — Рита вздохнула. — Но он хотя бы красивый.

— Это не оправдание.

— А что оправдание?

— Ничего.

Ари уткнулась в тарелку. Гречка остыла, котлета стала резиновой. Она не чувствовала вкуса.

--

Утро началось с удара.

Ари вышла из душа и почти столкнулась с Демидом в коридоре. Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику. В старой толстовке, без браслета. Волосы мокрые — видимо, тоже из душа. И улыбался.

— Доброе утро, — сказал он.

Ари замерла. Полотенце сползло на дюйм — она прижала его к груди.

— Что ты здесь делаешь? Это женское крыло.

— Знаю. Я постучался. Мне открыли.

— Кто?

— Не важно.

Он отлепился от подоконника и пошёл к ней. Медленно. Хищно. Как зверь, который знает, что жертва никуда не денется. Ари попятилась, но некуда было — стена. Холодная, шершавая. Он упёрся рукой над её головой. Вторая рука легла на её талию — через полотенце, но она чувствовала жар его пальцев.

— Мы не договорили вчера.

— Нам не о чем говорить.

— Врёшь.

Он наклонился. Ари зажмурилась, чувствуя его дыхание на своих губах. Мята, табак, что-то ещё — дорогой парфюм, который она теперь узнавала из тысячи.

— Открой глаза, — прошептал он.

Его голос был низким, почти неслышным. Таким голосом говорят на ухо, когда не хотят, чтобы кто-то ещё услышал. Ари открыла глаза.

— Ты боишься меня? — спросил он, не отстраняясь.

— Да.

— И хочешь?

— Нет.

— Опять врёшь. — Он провёл большим пальцем по её щеке, спустился к губам, остановился на нижней. — Твои зрачки расширены. Ты не дышишь. Твоё сердце колотится. Я слышу.

— Отойди, Ветров.

— Демид.

— Демид, отойди.

— Не отойду. — Его пальцы скользнули по её губе, нажали чуть сильнее. — Знаешь, о чём я думал, когда не мог уснуть?

— О чём?

— О том, как твои губы дрожали, когда я поцеловал тебя в библиотеке. Как ты