Бывшие. Любовь с осложнениями - Саяна Горская

— Давление на мозг — это вопрос жизни и смерти. Всё остальное может подождать, — говорит он, обращаясь, однако, к Олегу Викторовичу.

— Но кровотечение тоже угрожает жизни, — повторяю настойчиво. — Нужно провести дополнительное обследование, чтобы оценить состояние органов малого таза и решить, нужно ли срочное вмешательство.

Ларионов морщится, словно я сказала что-то совершенно несуразное

— Прошу прощения за грубость, но что здесь вообще делает гинеколог? — С пренебрежением. — Я думал, это обсуждение экстренного пациента, а не плановый осмотр в женской консультации.

Меня захлёстывает злость, топит волной обиды. От негодования учащается пульс, грозясь сорваться в тахикардию. Но я сжимаю кулаки, чтобы не показать свою слабость.

— Не стоит так преуменьшать мою значимость, Богдан Андреевич, — выдавливаю через сжатые зубы.

Он усмехается.

— Вашу значимость, Евгения Сергеевна, сложно преуменьшить. Это как делить на ноль. Скажите честно, как часто вы оперируете? Хотя бы раз в неделю стоите за хирургическим столом?

— Достаточно часто, чтобы понимать, что кровотечение может быть причиной летального исхода. Если это внутреннее кровотечение из малого таза, то промедление может стоить пациентке жизни!

В конференц-зале воцаряется стерильная тишина. Все, кажется, даже дышать перестали — с интересом наблюдают за извечным конфликтом врача хирургической и терапевтической направленности.

Я чувствую, как идёт пятнами от гнева шея и лицо.

— Олег Викторович, я настаиваю, — перевожу взгляд на Медведева в поисках поддержки.

Богдан перебивает меня снова:

— Я забираю пациентку себе. Первым делом спасаем мозг. Это приоритет.

Олег Викторович кивает одобрительно.

— Хорошо, Богдан Андреевич, так и поступим.

— А что с органами малого таза? Мы ведь должны проверить… — Робко подаёт голос Таня.

Богдан резко оборачивается к ней.

Его лицо озаряет демонстративно-благожелательная улыбка.

Он скашивает взгляд вниз, на хромированный бейджик, сияющий на груди моей коллеги.

— Блестящая идея, Татьяна! Рад, что в нашей команде есть думающие специалисты. Вы идёте со мной.

Таня, довольная и гордая собой, следует за Богданом на выход.

Растерянно смотрю им вслед…

Горло перехватывает, словно на нём сжимаются стальные клешни.

Молча глотаю обиду.

Голоса Богдана и Тани удаляются.

— Что с тобой, Титова? — Медведев с укором качает головой. — Как с цепи сорвалась, ей-богу…

— Олег Викторович, да я…

— Возвращайся в клинику, заберёшь пациенток Татьяны. Она пока здесь нужна.

Он уходит.

И все остальные тоже потихоньку расходятся.

Я же не могу двинуться с места. Ощущаю себя так, словно меня толкнули.

Внутри что-то с хрустом ломается.

Насколько же сильна его ненависть, раз он не может удержаться от шпилек даже в такой напряжённой ситуации…

— Женёк, ты как? — Рита обнимает меня за плечо.

— Нормально.

— Вообще не нормально. Выглядишь хреново, — на другое плечо ложится рука Расула. — Он, конечно, вообще не прав.

Вымученно улыбаюсь.

— Куда ты там советовал уехать? В Якутию?

— Отставить Якутию! — Хмурится. — Так, в конце рабочего дня не разбегаемся, дамы. Приглашаю вас в бар.

— Кто приглашает, тот и платит, — кокетничает Ритка.

— Скряга. Но так уж и быть, — густые брови Расула чуть приподнимаются. — За мой счёт.

— Нет, я не пойду.

— Тогда я тебя на плечо закину и унесу. Женька, ты же знаешь, не заржавеет за мной.

Улыбается вроде. А глаза серьёзные.

Да, не заржавеет…

— Да нет у меня настроения.

— Так вот, примем экстренные меры для его возвращения. Нужно как следует тебя встряхнуть, и я знаю только два рабочих способа: или бар, или разряд дефибриллятором. Выбирай, Титова.

Знаю, что и дефибриллятором меня долбануть за друзьями не заржавеет.

Вздыхаю.

— Ладно, чёрт с вами… Бар, так бар.

Глава 7

Женя.

Небольшое «окно» между пациентами стараюсь использовать с пользой для себя — пытаюсь привести в порядок мысли после стычки с Богданом.

Помешиваю кофе в изящном фарфоровом стаканчике.

Ложечка стучит о стенки — тонко, пронзительно и раздражающе.

Надо бы перестать, но я продолжаю, наблюдая, как кофе закручивается в маленькую спираль в центре стакана.

Откуда эта нелепая тревога внутри?

Глубокий вдох.

Глоток.

Горьковато-сладкий вкус обжигает нёбо, пробивается теплом сквозь комок нервов, стоящий в глотке.

На минуту становится легче, а потом опять — обида, злость, тревога. Круг замыкается.

Богдан…

Не могу перестать думать о нём.

Глупо. Всё это глупо.

Прошло ведь уже три года.

Целых. Три. Года.

Люди за это время успевают построить карьеру, создать семью, найти новую работу, с нуля начать жизни. А он, похоже, даже на миллиметр не сдвинулся с той точки кипения, в которой я его оставила.

Пытаюсь внушить себе, что так даже лучше. Что именно это — его холод, его ненависть и презрение — поможет мне поставить точку там, где до сих пор было многоточие.

Но мне страшно признать: нет, оно не помогает.

Я ведь прекрасно понимаю, почему он так смотрит на меня. Знаю, почему фыркает при любом моём слове, обесценивает мои знания, будто его личная миссия — доказать мне, что я здесь никто. Это всё понятно.

Гораздо хуже то, что мне не удаётся его игнорировать. Его взгляд прожигает насквозь, даже если я стою к нему спиной. А колкости он отпускает так мастерски, что ему даже не нужно повышать голос, чтобы выбить почву у меня из-под ног.

Нет ничего хуже, чем когда войну тебе объявляет человек родной и близкий, знающий досконально все твои стратегически слабые места.

Господи, мне только работать с ним не хватало…

Слово за словом, мысль за мыслью, я упираюсь в очевидное: если так будет продолжаться, я просто не выдержу. Я же знаю, как это работает. Ненависть в воздухе растёт, давит, перекрывает кислород.

Ненависть плохо поддаётся лечению временем. Она лишь усиливается, пока не найдёт выхода наружу.

Делаю ещё один глоток, и горячий кофе обжигает губы.

Секунда боли трезвит.

Может, уехать?

Почему нет?

Я ведь давно уже об этом думала. Красноярск, конечно, неплохой город, но что меня здесь держит?

Может, покрутить глобус, закрыть глаза, ткнуть пальцем в случайное место. Снова стать чужой в новом городе. Искать, создавать, заново строить. Это ведь лучше, чем оставаться здесь и каждый день ощущать эту ядовитую атмосферу.

А я смогу?

На секунду я закрываю глаза, откидываюсь на спинку кресла.

Смогу, наверное…

Но почему я чувствую, что бегство будет ещё большим поражением? Почему я не могу просто уйти — оставить всё это позади?

Он всё равно считает меня слабой. Не способной. Не стоящей даже капли уважения.

Вот это и останавливает.

Глупо.

Не его мнение. Не его фырканье.

Глупо позволить всему этому определять мою жизнь.

Три года.

Все три года я