Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

Механический трап складывается, дверь салона закрывается. Гул двигателей становится громче. Врач накладывает на мою руку шину и делает поддерживающую повязку, затем достает из сумки маленький флакон с антисептиком, кусок марли и начинает промакивать мне щеку.

Из-за черного бархатного занавеса в хвосте самолета появляется прекрасная темноволосая стюардесса в короткой юбке и на заоблачно высоких каблуках.

Она смотрит на меня. Смотрит на доктора. Смотрит на Димитрия, а затем – на желтую жижу на полу. После этого со стеклянным взглядом и пустым выражением лица человека, который настолько привык к ужасам, что его уже ничем не пронять, она говорит: — Мы взлетаем с минуты на минуту. Я приберу здесь. Кто-нибудь желает выпить?

— Открой магнум «Cristal», — отвечает Димитрий. — Я хочу отпраздновать. Моя заблудшая маленькая овечка нашла дорогу домой.

Он медленно и зловеще улыбается.

Самолет взлетает. Врач зашивает мне щеку, а потом тут же засыпает в кресле у окна. Стюардесса вытирает мою рвоту с ковра, подает Димитрию шампанское, а затем опускается перед ним на колени и расстегивает его ширинку.

Димитрий смотрит на меня из-под полуопущенных век, пока она берет в рот его член, и наблюдает за происходящим через хрустальный бокал с шампанским. Он накручивает ее волосы на руку и насаживает на себя так, что она давится.

И я снова возвращаюсь в извращенное царство чудовища.

ТРИ

ЭВА

Когда самолет приземляется, идет сильный дождь; чернильное небо извергает крупные ледяные капли, которые насквозь промачивают меня, пока я, дрожа, иду босиком по летному полю к ожидающему «Фантому».

Димитрий шагает рядом, крепко сжимая рукой мой затылок.

Водитель в униформе спешит к нам с зонтом. Димитрий отмахивается от него и велит открыть дверь. Когда тот подчиняется, Димитрий сначала заталкивает меня, а затем садится следом. Он приглаживает волосы, пока я жмусь в углу. Водитель закрывает дверь, запрыгивает в машину, и мы трогаемся с места.

Через несколько минут я бросаю взгляд на Димитрия. Он смотрит в окно на залитую дождем ночь.

— Куда мы едем?

— Увидишь.

Выражение его лица нейтрально, но тон грубый – такой, каким он бывает, когда Димитрий возбужден.

У него есть на то веские причины. Он поймал сбежавшего ручного кролика и теперь возвращает его в загон, где будет проводить эксперименты, чтобы выяснить, сколько именно боли этот маленький кролик сможет вынести, прежде чем сдохнет.

Но если кролик умен, он будет сохранять спокойствие хозяина ровно до тех пор, пока не сможет добраться до оружия.

Я отвожу взгляд и облизываю губы; мое сердце бьется о грудную клетку, как пойманная в ловушку колибри.

— Как ты меня нашел?

Его смех звучит тихо и коротко.

— Так много вопросов. Ты забыла, как сильно я не люблю вопросы.

Димитрий поворачивается ко мне. Свет от проносящегося мимо уличного фонаря выхватывает из темноты недвусмысленную выпуклость у него на брюках, и я с отвращением отворачиваюсь. Я борюсь с желанием вжаться в дверь.

Очевидно, стюардесса не утолила его аппетит.

— Эту одежду я тоже не люблю.

Он протягивает руку и касается моей футболки, затем проводит пальцем по голой коже моей руки. Когда я замираю и по коже бегут мурашки, он издает тихий, глубокий звук удовлетворения.

Его голос шелковисто-мягок, когда он произносит: — Знаешь, как сильно я хочу трахнуть тебя прямо сейчас, Эвелина? Как сильно я хочу сорвать с тебя эти лохмотья, сомкнуть руки на твоем горле и трахать тебя, слушая твои сдавленные крики? М-м?

Во рту слишком пересохло, чтобы ответить. Я сижу в напряженном молчании, слушая барабанную дробь дождя по крыше.

— Да, знаешь, — усмехается Димитрий, затем издает еще один звук, больше похожий на стон, чем на вздох. — Ты всегда знала, чего я хочу. Мне этого не хватало. — Его голос падает на октаву, становясь хриплым. — Я скучал и по твоей киске. Такой сладкой и тугой. Или твой покойный любовник растянул ее своим большим членом?

В моей голове возникает кристально четкий образ того, как Наз занимается со мной любовью, как берет мое лицо в ладони и шепчет слова преданности, изливаясь в мое тело и заявляя права на мои сердце и душу.

Внутри меня поднимается волна горя и ярости, обжигающе горячая, сметающая все рациональные мысли и превращающая мою кровь в яд.

— Да, он растянул меня. Если бы ты сейчас трахнул меня своим крошечным членом, это было бы все равно что засунуть морковку в задницу слону.

Я вижу, как в зеркале заднего вида расширяются аза водителя. Он бросает на меня взгляд, мы встречаемся глазами, но он тут же отворачивается, словно боится, что его поймают за тем, что он смотрит на меня, или что его постигнет та же участь.

Но Димитрий удивляет нас обоих, рассмеявшись.

— Какая очаровательная картина. У тебя всегда было острое чувство юмора. Он заставлял тебя кончать?

Его тон непринужденный, но он переворачивает камни с ног на голову в поисках слабых мест. Мягких участков, на которые можно надавить большим пальцем. Я прикусываю язык и смотрю в окно, но мое молчание только раззадоривает его. Димитрий наклоняется и хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Отвечай.

Он поймет, если я солгу. Он всегда понимает. Поэтому я говорю ему простую правду, и мой голос дрожит от эмоций.

— Да.

Он скользит взглядом по моему лицу, впитывая мою боль. Погружается в нее, как свинья в грязь. Затем его пухлые губы изгибаются в жестокой улыбке.

— Расскажи мне об этом.

Основанием другой ладони он поглаживает выпуклость на своих брюках.

У меня учащается пульс. Я разрываюсь между двумя противоположными импульсами: «бей или беги», инстинктивно понимая, что мне предлагают способ избежать обращения, которое будет еще ужаснее того, что мне предстоит сейчас.

Димитрий был прав: я всегда знаю, чего он хочет. А сейчас он хочет, чтобы я рассказала ему одну историю. Очень специфическую, откровенную историю. Если я это сделаю, он даст мне передышку от дальнейших побоев.

Или чего похуже.

Я облизываю губы и беру себя в руки.

— Мне… нравилось. Это было приятно.

Он медленно моргает, в его глазах разгорается огонь.

— Что именно он делал такого приятного?

— Ему