Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

Пальцы Димитрия сильнее сжимают мою челюсть. Его рука беспокойно движется по ширинке.

— Продолжай.

— Он… целовал меня там…

— Где?

— Между ног.

Слышится звук расстегивающейся молнии. Рука Димитрия погружается в брюки, нащупывает то, что ищет, и сжимается в кулак.

— Ты позволяла ему вылизывать свою киску?

— Да.

Его рука скользит вверх и вниз, лаская выпирающую эрекцию.

— Шлюха, — выдыхает он. — Моя красивая маленькая шлюха. Тебе ведь это нравилось, да? Его жадный рот на твоей киске?

Я сдерживаю рыдание и шепчу: — Да.

Рука Димитрия скользит по моей челюсти к горлу и сжимает его. Он так возбужден, что его рука дрожит. Другая рука занята тем, что у него между ног.

Он подталкивает: — А потом?

— Потом… он трахал меня.

Димитрий издает тихий стон, его рука двигается быстрее.

— Иногда жестко. Иногда нежно. Но всегда глубоко.

— У него был большой хер, — шепчет он так близко от моего лица, что его горячее дыхание шевелит мои волосы. — Он заставлял тебя сосать?

В горле поднимается горячая и едкая желчь. Я на грани слез, но не могу доставить ему такое удовольствие.

— Не заставлял. Я сама хотела.

— Сама хотела, — пораженно повторяет Димитрий.

— Да. Я хотела доставить ему удовольствие.

Он стонет, подаваясь бедрами в такт движениям своей руки.

Я зажмуриваюсь и начинаю говорить быстро, понимая, что Димитрий близок к финалу, понимая, что ему нужно для этого, и осознавая, что чем скорее он закончит, тем быстрее я освобожусь из этого ада.

— Я вставала на колени, брала его член в рот и сосала, пока он не кончал, а потом он ставил меня на четвереньки и трахал сзади, или я садилась сверху, чтобы он мог трахать меня и сжимать мою грудь…

Слышен долгий, низкий стон. Димитрий выгибается в кресле, напрягаясь всем телом.

— Ему нравилась моя грудь, — произношу я; на глаза наворачиваются слезы, а голос срывается. — Он всегда хотел целовать ее. Ему нравилось кусать мои соски настолько сильно, чтобы было больно.

Димитрий судорожно вдыхает.

— Но иногда так сильно, — шепчу я, — что на коже оставались следы зубов.

Со стоном и дрожью Димитрий кончает, сжимая руку на моем горле так сильно, что я начинаю задыхаться.

Он несколько раз дергается, мычит, а потом обессиленно прижимается ко мне, тяжело дыша мне в шею. Его хватка на моем горле ослабевает. Я кашляю, отчаянно пытаясь отдышаться.

Затем его губы касаются моей шеи, горячие и влажные, и я вздрагиваю от отвращения.

— Хорошая девочка, — говорит он, тяжело дыша. — Моя прекрасная хорошая девочка. Ты никогда меня не разочаровываешь. Боже, как же я по тебе скучал.

Не плачь, Эва. Будь сильной. Не смей плакать.

Я продолжаю повторять это про себя, пока Димитрий с довольным вздохом откидывается на спинку сиденья. Он открывает отсек в подлокотнике со своей стороны и достает полотенце, которым вытирается. Затем снова тянется в отсек и достает маленькую белую пластиковую бутылочку. Он высыпает на ладонь две продолговатые синие таблетки и молча протягивает их мне.

Обезболивающее.

Теперь я их заслужила, но какой вред они могут причинить той крошечной жизни, которую, возможно, я ношу под сердцем?

Хуже того, что может сделать Димитрий, если заподозрит, что там вообще есть жизнь?

Я беру таблетки, кладу их под язык и делаю вид, что глотаю.

Через мгновение Димитрий спрашивает: — И что ты, по-твоему, делаешь?

Черт. Если он что-то заподозрит, это закончится катастрофой. Поэтому я переворачиваю таблетки языком и глотаю, на этот раз по-настоящему.

— Тяжело проглотить их без воды.

Мы едем в тишине, Димитрий разглядывает меня, а я напряженно сижу на своем месте, моля Бога о спасении.

Кажется, он меня не слушает.

Когда спустя какое-то время мы останавливаемся, я словно оказываюсь в каком-то темном и пустынном месте у себя в голове. Димитрию приходится несколько раз повысить голос, чтобы я его услышала. Его голос звучит так, будто доносится до меня из-под воды.

— Эвелина. Эвелина, проснись.

Он щелкает пальцами перед моим лицом, но я не спала. Просто ушла прогуляться по запутанным лабиринтам своего разума.

Наз, пожалуйста, будь жив. Пожалуйста.

— Я не сплю, — слышу я собственный голос, словно издалека.

Моя отрешенность – это дар, который продолжает действовать, пока Димитрий выходит из машины и обходит ее сзади, чтобы открыть мою дверь. Протягивая руку, он улыбается мне. Это улыбка демона, резкая и угрожающая, обещающая мне место в первом ряду в аду. Его идеальные светлые волосы блестят, как жемчуг, в лунном свете.

Я сжимаю его пальцы и позволяю помочь мне выйти, но, когда пытаюсь встать, спотыкаюсь и падаю на одно колено. Гравий впивается острыми краями в мою коленную чашечку.

— Моя маленькая овечка чувствует слабость, — говорит Димитрий, наслаждаясь этой мыслью. Он подталкивает меня носком туфли. — Ты можешь идти сама или мне затащить тебя в дом за волосы?

Я заставляю себя подняться на ноги, борясь с приступом тошноты. Несмотря на таблетки, рука пульсирует, щека горит и саднит в местах, куда он меня ударил.

Но гораздо сильнее боль в груди от рваной раны на месте, где раньше было сердце. Она болит, как фантомная конечность, отсутствующая, но не забытая, и безжалостно пронзает пелену безразличия, в которую погрузился мой разум. Мне приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы молча стоять перед Димитрием.

— Ты так красиво страдаешь, — замечает он, сверкая глазами. — Такой стоицизм. Но долго ты не продержишься. Я уже несколько месяцев жду нашего воссоединения. — Его улыбка становится ядовитой. — У тебя будет достаточно времени, чтобы придумать наказание.

Он крепко сжимает мою здоровую руку и тащит меня вперед. Я вскрикиваю от боли и спотыкаюсь. Ледяной гравий впивается в босые ступни.

Затем я поднимаю взгляд и вижу клетку, которая меня ждет.

Замок Дракулы не мог бы выглядеть страшнее.

Остроконечные башни пронзают небо черными кинжалами, затмевая звездный свет. Тысячи темных окон смотрят на нас враждебными, мерцающими взглядами. Величественный и просторный особняк, зловеще освещенный лунным светом, похож на одно из тех мест, где на чердаке обитают призраки, а в лабиринте, спрятанном глубоко под полом, таятся плотоядные монстры.

Как загнанная в угол кошка, моя душа отшатывается, шипя и