Предатель. В Новый год без меня - Анна Риман

был общежитием. Ключ у старшей по подъезду, но… — я замялась, — у меня тоже есть. Мы с сестрой в детстве… прятали там всякое. Дневники. Письма. Я знаю место, где никто не смотрит.

Тимур чуть кивнул, как будто поставил отметку.

— Деньги?

Я вздрогнула.

— Он говорил… снять со счёта. Я не успела. Я… я не делала этого.

— Хорошо, — произнес Тимур так, будто «хорошо» было не про меня, а про план.

Я сжала руки на коленях.

— Домик, — вырвалось у меня. — Он же… должен был поехать в домик. Мы… мы собирались. Я сняла в горах, у озера. Он сказал, что никто не знает.

Тимур посмотрел на меня внимательнее.

— Адрес.

— Я… — я судорожно полезла в карман, достала телефон. Пальцы дрожали. — В брони. Сейчас… секунду…

Сзади снова раздался звук. Ближе. Я подняла голову.

По дороге, на перекрёстке, медленно ползла тёмная машина. Без спешки. Как будто не искали — отмечали точки на карте.

Тимур тоже увидел. Не дернулся, не выругался. Просто завёл двигатель.

— Пристегнись, — велел он.

— Я и так…

— Нормально пристегнись.

Я послушалась. Это было проще, чем думать.

Он резко сорвался с места. Не в сторону дома — в сторону, где больше поворотов, больше шансов исчезнуть. Мы нырнули во двор, проскочили между припаркованных машин, вылетели на другую улицу, потом на третью. Тимур вёл так, будто знал город как свои пять пальцев.

Фары преследователей мелькнули один раз и исчезли.

Мы ехали еще минуту, две, три. Я ждала, что они появятся снова, но в зеркале был только снег.

Тимур свернул к огороженной стоянке. Здесь пахло соляркой и железом. Тусклая лампа над будкой сторожа мигала. Он остановился в тени, выключил фары.

— Вылезай, — коротко рыкнул мне.

— Что? — у меня перехватило дыхание. — Куда?!

— В другую машину.

— У тебя… есть другая машина?

Он посмотрел так, будто вопрос был детским.

— У меня есть мозги.

Я вылезла, ноги чуть подкосились от холода и адреналина. Снег хрустнул под подошвой. Тимур открыл дверь старого серого седана. На нём не было ничего приметного — ни наклеек, ни ярких фар. Просто машина, каких сотни.

Тимур завёл двигатель и выехал со стоянки без рывка, будто мы просто меняли маршрут, а не направление жизни.

Несколько кварталов он молчал. Смотрел в зеркала, ловил отражения фар, слушал город. Я тоже уставилась на дорогу. На тёмные окна, на редких прохожих, на сугробы у обочин. На то, как легко всё вокруг делало вид, что ничего не произошло.

— Папка, — сказал он наконец. — Подвал. Ты покажешь место и заберешь сама.

Это не было просьбой. Это было распределением ролей.

Я сглотнула.

— У дома… — начала я и запнулась. Картинка снова вспыхнула перед глазами: темная машина, силуэты у подъезда, взгляды, которые не прятались. — Они там были. Они нас уже ждали.

Тимур не повернул головы.

— Поэтому мы и сменили тачку, — ответил он ровно. — Но надеяться, что они ушли, — глупо.

У меня внутри всё сжалось.

— Если они там… — голос сорвался, — меня просто заберут.

— Если будешь делать вид, что идешь домой, — да, — спокойно отрезал он. — Поэтому ты не идёшь домой.

Я посмотрела на него украдкой. Профиль в свете фонаря — жесткий, собранный. Руки на руле — уверенные, как у человека, который привык, что ошибаться нельзя.

— И что тогда? — спросила я.

Тимур впервые посмотрел на меня прямо.

— Тогда ты вспоминаешь, где у вас чёрный вход. Где камера слепая. Где ключ от подвала. И где ты в детстве прятала то, что нельзя было показывать взрослым.

Меня прошило холодом. Он говорил так, словно видел мой подъезд изнутри. Будто мог пройти туда с закрытыми глазами.

— Ты… откуда знаешь? — выдохнула я.

Он отвел взгляд обратно на дорогу.

— Я умею задавать правильные вопросы, — заметил он. — А ты хранить чужие тайны. Вот и проверим, насколько хорошо.

Машина скользнула по заснеженной улице. В зеркале ничего не было — пока.

Я снова повернулась к окну. И впервые за весь этот день ясно, без истерики поняла: я не в романе, где всё решается разговором и слезами. Я в истории, где за ошибки расплачиваются жизнью.

И рядом сидит человек, который не обещает спасти. Он просто ведёт туда, куда надо ему, а не мне.

Глава 7

Машина остановилась не у самого подъезда, а в стороне, там, где фонарь моргал через раз и снег на асфальте лежал неровными островками. Тимур заглушил двигатель и какое-то время просто сидел, глядя в пустоту, будто слушал не город, а чужую волю.

Я смотрела вперёд.

У подъезда стояла тёмная машина. Не припаркованная, выжидающая. Фары погашены, но в салоне мелькнул огонёк: сигарета или экран телефона. Чуть дальше, у мусорных баков, кто-то курил, делая вид, что просто пережидает холод. Слишком неподвижно. Слишком внимательно.

— Подвал, — сказал Тимур наконец. — Папка. Десять минут. Выйдешь через черный ход.

Я не ответила. Сжала ладонью ремень и почувствовала, как дрожь проходит по пальцам. Не от холода — от того, что я снова здесь. В двух шагах от своего дома, который еще вчера был убежищем, а сегодня превратился в клетку.

Тимур повернул голову.

— Не тяни, — произнес он ровно. — И не делай глупостей.

«Глупостей». Как будто я вообще могла теперь отличить правильное от неправильного.

— А ты… — начала я и запнулась.

— Я здесь, — коротко.

Это не звучало как обещание. Скорее как точка контроля.

Я снова посмотрела на подъезд. У самой двери стояли двое. Не вплотную, чуть в стороне, так, чтобы не бросаться в глаза. Один говорил по телефону отвернувшись. Второй смотрел прямо на вход не скрываясь. Они не спешили. Им не нужно было спешить.

Я взялась за ручку двери, но замерла на секунду. Внутри поднялась мысль — тихая, грязная, опасная: а если я не вернусь?

Если папка будет у меня, это уже не просто бумага. Это рычаг. Это шанс. Гаджиев не сможет давить только страхом. Тимур не сможет командовать, как будто я часть его плана. И Марат… Марат перестанет быть недосягаемым.

Я могу исчезнуть. Сама. Без них. Без «мы».

Натянула капюшон и вышла из машины, холод сразу вцепился в лицо. Я сделала вид, что иду к подъезду — спокойно, не торопясь, как будто просто возвращаюсь домой. Один из мужчин у двери скользнул по мне взглядом и тут же отвернулся, будто я его не интересовала. Это было хуже, чем если бы он смотрел прямо.

Подъезд был привычный: облупленная дверь, старый домофон, криво прилепленный листок про «не мусорить». Но