Ухожу к бывшей жене - Елена Валерьева

Егор немедленно присвоил себе пончик с розовой глазурью, Гусь уселся рядом в позе мученика, а Нина посмотрела на него и заявила:

— А этому волосатому свидетелю ничего не давать. У него и так лицо, как будто он всю ночь пил и судил мужчин.

— Он и судил, — сказала я. — Молча. Взглядом.

— Самые страшные судьи всегда молчат.

Я сделала глоток кофе. Он был крепкий, горький и хороший — как идеальная женская месть.

— В общем, — сказала я, — всё было ещё тупее, чем казалось вечером.

— Обычно так и бывает. Мужская подлость на свежую голову всегда выглядит ещё нелепее.

— Он приехал, посмотрел на меня, будто это я ему жизнь сломала, а потом выдал, что возвращается к Нелли, потому что она беременна.

Нина сжала челюсти.

— Вот с…а.

— Он не сука, — автоматически поправил Егор.

— Это фигура речи, котик.

— А почему тогда не кобель? Это же точнее.

Нина повернулась ко мне с уважением:

— У тебя ребёнок — гений судебной лингвистики.

— Я старалась.

— Мам, а что значит возвращается? — спросил Егор. — Он как будто в магазин уходил и вернулся?

На секунду повисла тишина. Иногда дети задают вопрос так, что взрослым хочется одновременно смеяться и кричать.

— Нет, солнце, — мягко сказала я. — Просто некоторые люди не понимают сразу, где у них дом, а где дурость.

— И что, он теперь не придёт?

— Нет, — ответила Вика раньше меня. — И это единственное его полезное решение за последнее время.

Сказано было жестко, но глаза у неё при этом стали чуть темнее. Я знала этот её взгляд. Так моя дочь выглядела, когда ей было больно, но она не хотела, чтобы это кто-то видел. Потому что четырнадцать — возраст, когда душа ещё детская, а гордость уже взрослая и очень злая.

— Вика, — позвала я тихо.

Она пожала плечом.

— Да всё нормально.

— Конечно, — фыркнула Нина. — У нас тут просто мужчина наплевал в центр семьи, но всё нормально. Просто обычный вторник.

— Среда, — машинально уточнила Вика.

— Тем более.

Я протянула руку через стол и накрыла ладонь дочери своей. Она не отдёрнула. Это уже было почти признанием трагедии.

— Ты можешь говорить всё, что чувствуешь, — сказала я. — Даже если это мат.

— Это соблазнительное предложение, — мрачно ответила она. — Но я пока подумаю.

Егор доел пончик и спросил:

— А мы теперь его ненавидим или чуть-чуть?

— Мощно, но культурно, — сказала Нина.

— Я бы для начала вообще не спешила ни с чем, — ответила я. — Ненависть — это тоже привязанность. А я хочу, чтобы однажды он стал мне максимально безразличен.

Нина посмотрела на меня поверх стакана.

— Звучит сильно. Но сегодня можешь хотеть, чтобы у него шнурки в сырой луже развязались.

— Сегодня я хочу больше.

— Что именно?

Я задумалась. За окном медленно падал снег. Крупный, ленивый, белый, как в фильмах, где всё потом хорошо заканчивается. Только в жизни снег вообще ничего не обещает. Он просто ложится на крыши, машины, ветки — и делает вид, что мир чище, чем есть.

— Я хочу, — сказала я медленно, — чтобы он хоть раз в полной мере понял, что именно сделал.

— О, — кивнула Нина. — То есть ты хочешь не мести. Ты хочешь осознания.

— Да.

— Это страшнее.

— Я знаю.

Телефон Нины пиликнул. Она глянула на экран и скривилась.

— Муж пишет: «Как там Алина?» Я ответила: «Жива. Мужчины — нет». Пусть понервничает.

— Ты чудовище.

— Да. Но обаятельное.

Она полезла в пакет и достала ещё один пончик.

— Так, а теперь переходим к тактике. Первое: ты сегодня не сидишь дома и не нюхаешь рукав его рубашки, если она вдруг осталась.

— Нюхать рукав рубашки — это уже какой-то особый сорт позора.

— Не зарекайся. Я однажды после расставания ревела над его шампунем.

— И как?

— Пах дураком. Отпустило.

Я невольно фыркнула. Нина подняла палец:

— Вот. Уже лучше. Значит, план работает. Второе: ты не звонишь ему. Не пишешь. Не читаешь старые переписки. И не заходишь посмотреть, был ли он в сети.

— Я его заблокировала.

Нина присвистнула.

— Сильно.

— Я была на эмоциях.

— Иногда эмоции — единственный здравый человек в комнате.

Тут подала голос Вика:

— А можно я кое-что скажу?

— Нет, — ответила Нина. — Подросткам слово не давали, вы и так слишком влиятельны.

— Очень смешно. Я серьёзно.

Мы посмотрели на неё. Она убрала телефон в сторону, выпрямилась и сказала с ледяным спокойствием:

— Мне кажется, самое отвратительное даже не то, что он ушёл.

— А что? — спросила я.

— То, что он выбрал день, когда ты была особенно… открытая.

Слово она нашла не сразу. И попала точно.

Я молчала. Потому что это и было самым мерзким. Не сам уход. Не беременная бывшая. А момент.

Платье.

Гости.

Мои дети рядом.

Моя улыбка.

Мой праздник.

Будто ему было важно не просто уйти, а чтобы это запомнилось телом.

— Викуся, — сказала Нина, — у тебя душа старой разведенки в лучшем смысле этого слова.

— Спасибо. Наверное.

— Это комплимент.

Я поднялась. Внутри вдруг снова стало тесно. Не от слёз — от злости. Она поднималась медленно, как тёмная вода. Спокойная с виду. Холодная. Опасная.

— Я хочу выбросить его зубную щётку, — сказала я.

Нина тоже встала.

— Вот! Начинается терапия действием.

— И свитер.

— И свитер.

— И бритву.

— И пусть потом бреется об углы жизни!

— Мам, — осторожно сказал Егор. — А можно я не буду смотреть, как вы уничтожаете взрослые вещи? Мне потом страшно.

Я тут же выдохнула.

— Прости, зайчик. Конечно, не надо.

— Я просто пойду порисую, — сообщил он и, подумав, добавил: — Но если что, я за вас.

— Мужик, — уважительно сказала Нина.

Егор ушёл в комнату. Гусь потрусил за ним, как рыжий телохранитель. А мы с Ниной и Викой пошли в ванную. Там, на полке, среди моих баночек, кремов и нормальной человеческой косметики, действительно стояла его щётка. Чёрная. Лаконичная. Раздражающая одним фактом своего существования.

Я взяла её двумя пальцами. Посмотрела.