Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

Он не отдёрнул руку. Не заговорил. Не сделал попытки снова закрыть книгу или повторить свои слова громче, сильнее, властнее. И это молчание ударило по залу не хуже колокола. Дарион Грант привык, что его голос завершает спор. Сейчас спор завершила не Палата, не род, не он.

Старая колокольня, которую все считали мёртвой.

Я вдохнула, и воздух показался чужим. В нём был запах горячего воска, старого камня и тревоги множества людей, которые только что стали свидетелями того, что не укладывалось в их спокойные законы. Брачная метка под рукавом всё ещё горела, но уже иначе. Не болью от чужой печати, а глубоким, требовательным теплом, словно под кожей проснулась память, которую годами заставляли молчать.

— Это невозможно, — произнёс кто-то за столами родов.

Голос принадлежал старшему из Элваров, тому самому, кто спрашивал об основаниях развода. Теперь он стоял, положив ладонь на собственную родовую печать, и его белые волосы на висках казались серебром в свете вспыхнувших брачных кругов. Рядом с ним поднялась женщина в бордовом платье; её веер застыл у груди, глаза не отрывались от раскрытой книги.

Книга не закрывалась.

Страницы больше не метались, но и не слушались Брана. Они лежали распахнутыми на нашем имени. Моём и Дариона. Золотой узел под строкой не погас. Он мерцал неровно, словно дышал, собираясь то вспыхнуть, то уйти в глубину бумаги. Моё кольцо у края страницы грелось слабым огнём, и я вдруг подумала, что оно выглядит не брошенным, а вернувшимся туда, где его место.

— Закройте книгу, — сказал Дарион.

Сначала мне показалось, что он обращается к Брану. Потом я поняла: он сказал это не столько человеку, сколько самой Палате, закону, залу, древнему порядку, который на его глазах перестал ему повиноваться.

Бран Рихтер не пошевелился.

Я смотрела на него и видела, как быстро он собирает лицо заново. Страх, мелькнувший после звона, исчезал под привычной маской. Глаза становились суше, губы строже, подбородок поднимался. Он не мог позволить залу увидеть главу Палаты растерянным. Не после того, как колокольня назвала ложь в тот миг, когда именно он вёл обряд.

— Книгу нельзя закрывать до фиксации отклика, — произнёс Бран. — Любое самовольное прерывание старшего протокола будет считаться нарушением закона Палаты.

Его голос снова стал ровным. И от этого меня пробрал холод.

Человек, который испугался, мог ошибиться. Человек, который так быстро превратил страх в протокол, был опаснее. Он уже искал, как назвать случившееся так, чтобы правда стала не правдой, а удобным нарушением.

Кассара первой сделала шаг.

Она отступила от Дариона не в сторону дверей, а ближе к столу Палаты, и этот выбор сказал о ней больше, чем любая фраза. Другие женщины в зале жались к своим родовым местам, прятались за плечами мужчин или смотрели на потолок, откуда, казалось, ещё мог прийти новый удар колокола. Кассара подошла к закону. Не к Дариону, не ко мне. К Брану.

— Лорд Рихтер, — сказала она, и голос её прозвучал мягко, но в нём появилась тугая натянутость, которую я уже не могла не слышать. — Старые колокольни иногда откликаются на всплеск печатей. Особенно если применён старший протокол. Возможно, это не свидетельство, а искажение обряда.

Искажение.

Как быстро у неё нашлось слово.

Я повернулась к ней, чувствуя, что внутри боль всё ещё жива, но теперь под ней поднимается другое чувство. Острее. Твёрже. Если бы Кассара испугалась, я могла бы поверить, что она так же потрясена, как остальные. Но она не просто испугалась. Она начала спасать не Дариона. Она спасала обряд.

— Вы хорошо разбираетесь в старых колокольнях, леди Норт? — спросила я.

Кассара посмотрела на меня. На её лице снова лежала эта выверенная, светская сдержанность, только глаза стали холоднее.

— Достаточно, чтобы понимать: отчаявшаяся женщина может хвататься за любой знак.

Несколько человек за столами отвели взгляды. Кто-то одобрительно зашептался. Формулировка была удобной, почти ласковой. Отчаявшаяся женщина. Не жена, чьё имя не стёрлось. Не супруга, чью клятву защитила магия. Просто женщина, не сумевшая принять поражение.

Дарион наконец убрал руку от стола и посмотрел на Кассару.

— Вы хотите сказать, что Таисса могла вызвать звон?

Она чуть повернула к нему голову. Ни единого торжества. Только осторожность, которую легко было принять за заботу о нём.

— Я хочу сказать, что Палата должна рассмотреть все варианты, прежде чем позволить древнему звуку разрушить решение главы рода. В зале много печатей, лорд Грант. Леди Орвен была эмоционально задета. Её брачная метка откликалась на обряд. Никто не знает, как именно такое сопротивление могло ударить по спящей колокольне.

Её слова были как тонкие нити. Каждая сама по себе выглядела безобидно. Вместе они плели сеть.

Я почувствовала, как взгляды возвращаются ко мне. Не все сразу, но один за другим. Только что зал смотрел на Дариона, названного лжецом. Теперь зал снова смотрел на меня. Не как на женщину, которую публично унизили, а как на возможную виновницу невозможного звона.

Бран Рихтер воспользовался этим мгновением без промедления.

— Палата принимает к сведению замечание леди Норт, — объявил он. — До выяснения природы отклика Колокольни брачных клятв леди Таисса Орвен-Грант не имеет права покидать юрисдикцию Палаты.

Я медленно перевела на него взгляд.

— Не имеет права?

— Вы связаны с произошедшим откликом, — сказал Бран. — Ваше имя стало точкой сопротивления старшему протоколу.

— Моё имя не стало точкой сопротивления. Его пытались стереть.

— Не играйте словами, леди Орвен.

— Вы только что пытались вычеркнуть меня словами, лорд Рихтер. Теперь они вам мешают?

По залу прошёл новый шёпот. Дарион шагнул между нами взглядом, если не телом. Я видела, что он ещё не решил, куда поставить себя в этой сцене. Рядом с Палатой? Рядом с Кассарой? Напротив меня? Или впервые за многие месяцы рядом с вопросом, на который у него не было готового приказа.

— Таисса, — произнёс он.

Я обернулась к нему.

В груди что-то дрогнуло от одного имени, и я разозлилась на себя за это. Он назвал меня ненужной перед залом, поставил рядом с собой другую женщину, согласился на старший протокол, под которым моя метка горела так, что до сих пор ныла рука. И всё же какая-то часть меня всё ещё отзывалась на его голос быстрее, чем на