Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

— Палата применит старший протокол.

В дальнем конце зала кто-то ахнул. Я не знала всех протоколов, но почувствовала, как изменился воздух. Даже Дарион напрягся.

— Это необходимо? — спросил он.

Бран повернулся к нему.

— Если род Грантов желает завершить дело сегодня — да.

Сегодня.

Значит, они торопились. Им нужно было вычеркнуть меня именно сейчас, до вечера, до приёма, до объявления нового союза. Кассара не просто стояла здесь украшением будущего. Её место ждали уже сегодня.

Что же должно было случиться, если моё имя останется в книге хотя бы до утра?

Я подняла голову.

— Боишься опоздать к собственной помолвке, Дарион?

Он посмотрел на меня так, словно я ударила его при всех. Хорошо. Пусть тоже почувствует, что слова могут ранить не хуже печатей.

— Не превращай это в торговую площадь, — сказал он.

— Это вы выставили мой брак на обозрение.

Бран ударил серебряным концом ключа по столу. Звук разошёлся по залу, заставив печати на полу вспыхнуть.

— Достаточно. Палата продолжает.

Он поднял обе руки над книгой. Кольца на его пальцах зажглись холодным светом. Из стен ответили брачные знаки: линии закона, вырезанные в камне, одна за другой наливались серебром. Я почувствовала давление на плечи, как от невидимой мантии, которую пытались набросить силой. Метка под рукавом отозвалась теплом, уже не слабым, а горячим, и я едва не сжала зубы.

Дарион заметил.

— Таисса?

Вот теперь он произнёс моё имя иначе. В нём появилась тревога, которую он тут же попытался спрятать. Но я услышала. И от этого стало больнее. Значит, где-то в нём ещё оставался мужчина, который мог заметить мою боль. Просто он выбрал прийти к этому месту через унижение, Палату и чужую женщину у своего плеча.

— Не надо, — сказала я.

Не знаю, к кому обращалась. К Брану, к Дариону, к самой себе.

Бран начал старший протокол:

— Перед лицом Палаты, родов и брачной книги призываю клятву признать собственное завершение. Если супруг отрекается, если род принимает, если закон не видит препятствий…

Книга раскрылась шире. Страница с нашими именами поднялась, хотя ветра в зале не было. Золотой узел под именами вспыхнул так ярко, что несколько человек заслонили глаза.

Я увидела в этом свете наш свадебный день.

Не видение, не магию — память. Дарион стоял рядом, его ладонь закрывала мою, и когда Бран Рихтер спрашивал, принимает ли глава рода эту женщину в дом Грантов, Дарион ответил без задержки. Тогда он не смотрел на роды. Он смотрел на меня.

«Принимаю не в дом. Рядом с собой».

Эти слова не вошли в обычную клятву. Я помнила, как Бран тогда слегка нахмурился, а зал притих. Дарион сказал их сам, до утверждённой формулы. Я тогда подумала, что это порыв. Красивый, гордый, его. Я не знала, имели ли эти слова силу.

Метка на запястье обожгла.

— Если между супругами больше нет клятвы, — произнёс Бран, — пусть печать погаснет.

Перо снова коснулось моего имени.

Золотой узел не погас.

Он раскрылся.

Свет ударил вверх, рассыпался над столом тонкими нитями и на мгновение сплёл между мной и Дарионом линию. Не крепкую, не ласковую. Болезненную, натянутую до предела, но живую. В зале поднялся шум. Кто-то встал. Один из представителей Палаты выронил свиток.

Дарион смотрел на свет между нами так, словно видел его впервые.

— Это невозможно, — сказал Бран.

Я услышала в его голосе то, чего раньше не было: страх.

И в этот миг Дарион сделал ошибку.

Он шагнул к книге, положил ладонь рядом с кольцом и сказал слова, которые, наверное, должны были поставить точку. Слова главы рода, привыкшего заставлять мир становиться на место.

— Между нами больше нет клятвы.

Свет в книге исчез.

На одно дыхание зал погрузился в тишину.

А потом где-то далеко, за северной стеной столицы, ударил колокол.

Звук был таким глубоким, что каменный пол под ногами дрогнул. Не обычный звон с городской башни, не праздничный удар часов, не тревожный сигнал стражи. Это был голос старой меди и древнего закона, голос высоты, о которой давно перестали говорить вслух. Он прошёл сквозь стены, через печати, через грудь каждого в зале и поднял на коже холод.

Второй удар был сильнее.

Бран Рихтер побледнел.

Кассара отступила на полшага, и впервые её лицо потеряло выученное спокойствие. Она смотрела не на Дариона, не на меня, а куда-то за стены зала, туда, где над северной частью столицы стояла заброшенная Колокольня брачных клятв. Та самая, о которой говорили как о мёртвом камне. Та, что молчала дольше человеческой жизни.

Третий удар заставил Брачную книгу раскрыться до конца.

Страницы рванулись сами, ленты на столе поднялись, печати на полу вспыхнули золотом, а моё кольцо покатилось по каменной поверхности и остановилось у края раскрытой страницы — рядом с моим именем.

Дарион не двигался.

Он всё ещё держал ладонь на столе, но теперь в его глазах было то, чего я ждала от него весь вечер и чего уже не хотела видеть такой ценой.

Сомнение.

Колокол ударил в четвёртый раз.

Зал не просто слушал. Зал боялся.

Бран попытался закрыть книгу, но серебряный замок обжёг его пальцы светом. Он отдёрнул руку, и в наступившей тишине его короткий вдох прозвучал громче любого шёпота.

— Колокольня не может… — начал он.

Не договорил.

Потому что пятый удар оборвался не звоном.

Словом.

Оно пришло сверху, из камня, из старой меди, из самой брачной книги. Не мужским и не женским голосом. Не криком. Не шёпотом. Слово легло на зал так, что все головы склонились под его тяжестью.

— Лжёшь.

Я посмотрела на Дариона.

Он смотрел на меня.

И впервые за этот вечер никто в Зале брачных клятв не знал, что делать с моим именем.

Глава 2. Имя, которое не стёрлось

Глава 2. Имя, которое не стёрлось

Слово, произнесённое колокольней, осталось в зале дольше самого звона.

Оно не растворилось сразу, как обычный звук, не ушло под своды, не рассыпалось на эхо. Оно легло между мной и Дарионом, между Брачной книгой и серебряным пером Брана Рихтера, между моим снятым кольцом и рукой мужа, который только что сказал, что между нами больше нет клятвы.

Лжёшь.

Я не сразу поняла, что всё ещё смотрю на Дариона. Его ладонь оставалась на каменном столе рядом с кольцом, пальцы были напряжены так, что побелели костяшки.