Она забыла, кто такая - Ева Гуревич

дому, стараясь сохранить твердый шаг, но ноги с трудом слушались. В глазах щипало то ли от ветра, то ли от подступивших слез. Слез страха и бессилия перед безликим кошмаром, который пришел в ее жизнь.

Дверь подъезда распахнулась, на улицу вышел Юра — в расстегнутой тёмно-зелёной парке, с рюкзаком на одно плечо.

— Я у тебя в тот день наушники оставил. Звонил, а ты недоступна. Заехал на удачу, а ты… Ты что-то поздно.

Анна достала из кармана пластиковый белый кейс, который прихватила утром, но забыла отдать Юре в институте. Юра взял наушники, не сводя глаз с Анны.

— Ань… ты что, плачешь? — тихо спросил он.

— Нет, — Анна вытерла щёку ладонью — Просто… ветер.

Юра посмотрел мимо неё — на фургон Василисы, на её стоящую в дверях фигуру.

— Ты пила? — осторожно.

— Да что ты ко мне прицепился? — сказала Анна слишком резко, сама испугавшись, как это прозвучало.

Он моргнул.

Терапевтическое, спокойное Юрино выражение — то самое, из-за которого ей всегда хотелось обнять его — дрогнуло.

— Я не прицепился. Я переживаю. Это… нормально, по-моему.

— Нормально? — Анна коротко усмехнулась. — Юр, ну правда… Тебе не нужно это все делать. У тебя своя жизнь. Живи её.

— Я живу, — его голос стал жестче, что случалось с ним редко. — Просто не всегда получается. Особенно когда тебе звонят посреди ночи, захлебываясь соплями.

Слова звучали, как жгучая пощечина. Но Анна приняла ее, как заслуженную.

— Это было ошибка. Больше не повторится, извини.

Они стояли напротив — два человека, которые ещё несколько дней назад делили кухонный дым и горький кофе, — и теперь между ними была пустота и мокрый снегопад.

Юра вздохнул, переступил с ноги на ногу.

— Ладно. Пока.

Он хотел коснуться её плеча, но передумал — это было видно по лёгкому движению кисти, по микросекунде колебания. Он кивнул и пошёл к двору.

Анна стояла, пока звук его шагов не растворился. Только тогда заметила, что сдавливает в пальцах ремешок сумки так, будто собирается броситься в бой.

Она поднялась по лестнице, зашла в квартиру и, не включая свет, села на кухонный диван и откинулась на спинку. Через минуту она провалилась в глубокий и крепкий сон. Впервые за последнюю неделю.

Глава 6. Пропасть

Под бронзовым куполом сгустилась тьма. Висела над залом плотным облаком, готовым сорваться в любой момент.

Анна стояла в самом центре сцены. В пуантах и в тонкой белой сорочке. В зале сидели всего несколько человек. Они не двигались, даже не дышали. Застывшие белые лица в рытвинах, похожие на выщербленный гипс.

Где-то сбоку дрогнул свет. Анна повернулась — вокруг тянулась пустота. Раздался глухой звук натянутых до предела струн.

— Катя… — раздался шепот откуда-то сверху, и снизу, и отовсюду сразу и ниоткуда вообще.

Она не знала, кто произнес это имя. Но знала, что имя — ее.

— Не бойся. — бархатный мужской голос. — Я рядом.

Свет дрогнул снова, ярче. Проступили очертания декораций — бархатный занавес, картонная дворцовая комната за спиной. Справа — силуэт рояля с бокалом красного вина на крышке.

Луч света упал на рояль. Вино блеснуло темным аметистом. Дым поднялся внезапно, будто кто-то вытолкнул его. Запах гари стал едким, обжигал ноздри, осушил горло. Анну схватил приступ громкого болезненного кашля. Она подбежала к роялю, схватила бокал и осушила парой больших глотков. Язык связало терпкой горечью. Черноплодная рябина. Она уже ощущала этот вкус недавно. Где это было — во сне или в реальности? Где она сейчас?

Оранжевое пятнышко огня вспыхнуло на занавесе и взметнулось вверх. Анна побежала к краю сцены — но спуститься было невозможно. Ни лестниц, ни проходов. Только пустой провал в темный партер. Сцена висела над ним, как остров.

Вдруг запястье пронзила чудовищная боль — прежде во снах она не ощущала ее так остро. На коже проступил ожог, тот самый, от турки. Теперь он горел, как уголь под кожей.

— Это не сон! — закричала она. — Помогите! Кто-нибудь!

Она кричала, но звук утопал в реве разгорающегося огня. Хищное голодное пламя охватывало сцену, стены, потолок. Алебастровые лица в зале плавились, издавая нечеловеческие стоны. Анна сделала рывок к кулисам, но не смогла двинуться с места — ноги будто приросли к полу. Она упала на колени, воздух сжался вокруг нее, задушил, забрал голос и дыхание.

И тогда — из огня вышла мужская фигура. Силуэт был высокий, но безличный, как плотная тень. Он подошел и поднял ее. Легко, будто она была не тяжелее уголька в печи. Дым вокруг него колыхался, но не касался. Пламя отступало, словно боялось его шагов.

Он вынес ее к самому краю сцены, туда, где бушевало огненное море. И вдруг — его руки стали исчезать. Таять. С каждой секундой они становились прозрачнее.

— Не надо… — прошептала она. — Пожалуйста…

Но силуэт лишь склонял голову — не жестоко, не ласково — со смиренным принятием неизбежного.

Его фигура дрогнула, расплылась и вмиг рассыпалась в серый пепел. Анна полетела вниз, будто ее вытолкнули из самолета на бесконечной высоте.

Она летела навстречу пламени то ли несколько секунд, то ли целую вечность. И приземлилась на свою холодную постель. Анна не помнила, как оказалась в своей спальне. Комната была темной, только тусклый свет фонаря падал на стену. Запястье пульсировало. Ожог был на месте. Но теперь он бился под кожей, как маленькое сердце. Анна сидела в тишине и слышала — или ей казалось — тонкий треск, будто тлели угли. Он исчез так же внезапно, как возник.

До рассвета Анна сидела на кухне с чашкой чая, который не пила, только подливала кипяток, когда тот остывал. Она оказалась в тупике. С письмами Екатерины что-то не так, и отрицать это было уже невозможно. Но что с этим делать – она понять не могла. Рассказать Брагину или Полозову, попросить совета или помощи — первое, что приходило ей в голову. Но что сказать? «Слишком реалистичные сны» — звучит, как повод обратиться к психиатру, а не основание для привлечения ученых-историков.

Оставался один разумный шаг — отказаться от проекта. Анна уже открыла шкаф и достала рубашку с брюками, накрасила ресницы, нанесла поплотнее тональный крем и румяна, чтобы скрыть серый от недосыпа цвет лица, и даже обмоталась шарфом и пошла в сторону института