Она забыла, кто такая - Ева Гуревич

— и все это время репетировала речь перед Брагиным. Достаточно убедительную, чтобы он ее отпустил, и в меру лживую, чтобы он не счел ее сумасшедшей. А главное, безэмоциональную — чтобы он не списал отказ на «женскую чувствительность».

Но на полпути она остановилась. Мысль вспыхнула, как спичка. Безумная, почти невозможная. Все эти дни она зудела где-то в затылке, но Анна не позволяла ей проявиться. Но если невозможное уже пришло в твою жизнь без приглашения и, не снимая пальто и ботинок, забралось в твою постель — разумно ли убеждать себя, что этого не может быть?

У нее была зацепка. Деталь, которая оставила отпечаток не только в памяти, но и в теле. Оставалось прийти в архив и найти нужное письмо, нужные слова. Она была почти уверена, что в этой треклятой коробке будет ответ. А если нет — значит, она просто сошла с ума. Откажется от проекта, возьмет отпуск, выспится, сходит к специалисту, в конце концов.

Коридор архива встретил ее сухим теплом и легкой пылью. Сегодня лампы не мигали — свет был ровным, усталым, как после долгой болезни.

Анна прошла в комнату для работы и сразу открыла ящик с письмами. Бумага слегка потеплела под пальцами — она встревоженно отдернула руку, но через секунду заставила себя взяться снова и разложила письма веером. Смотрела на них сверху, будто надеялась, что нужное само проявится.

Потом начала перебирать одно за другим. Четвертое письмо — не то. Пятое — нет. Шестое — строчка, в которой рука дрогнула.

Седьмое. Она остановилась.

Почерк был чуть резче. Чернила — плотнее. Внизу страницы — фраза:

«…и вино подали темное, густое, черноплодное. Он смеялся, говорил, что оно оставляет следы на губах…»

Воздух вышел из нее рывком.

— Нашли что-то интересное? — раздался низкий голос за спиной.

Анна дернулась. Полозов стоял у двери, облокотившись на косяк. Будто появился из воздуха, как и всегда. На нем был все тот же темный свитер, взгляд почти спокойный, но в этом спокойствии скрывалось что-то, что она не могла назвать.

— Я… — она сглотнула. — Я нашла странное совпадение.

Он подошёл ближе. Не быстро, не медленно — как человек, который привык, что пространство подстраивается под его шаг.

— Совпадений не бывает, — сказал он мягко.

Анна чуть отодвинула письмо, будто боялась, что он увидит её мысли. Или — наоборот — надеялась, что увидит.

— Мне кажется… Это звучит нелепо.

— Анна Львовна, — сказал он тихо. — Вам не нужно бояться того, что вы видите.

Она посмотрела в его глаза, – серые и холодные, как выжатая сталь.

— Поделитесь. Я видел здесь многое, мне можно довериться, — продолжил он.

Черт, будь что будет.

— У меня есть странное чувство, — заговорила она решительно, но голос ее срывался, будто пластырь сдирают дрожащей рукой, — что при всех событиях, описанных в письмах, я присутствовала лично.

Полозов вскинул брови, но удивление было сдержанным. То ли потому, что слышал подобное сотни раз от таких же впечатлительных историков и студентов. То ли потому, что в этих ощущениях нет ничего удивительного, серые будни сотрудника архива.

— Даже вкусы, запахи, — продолжала Анна. — Будто я испытывала все это сама.

Полозов мягко взял письмо из ее рук и пробежал глазами по чернильным строкам.

— Полагаю, речь о черноплодном вине?

Анна осторожно кивнула.

— Это любопытная деталь, — спокойно заговорил Полозов. — Михаил Вяземский, отец жениха Екатерины, славился страстью к виноделию. Черноплодное вино было его визитной карточкой. Известно, что в день своей смерти Воронова… Вы ведь знаете, что она погибла на пожаре в театре, в день премьеры?

— Да, я читала документы по делу.

— Так вот, Вяземский перед спектаклем передал ей букет роз и бутылку из своей коллекции. Вы наверняка читали и официальную версию гибели Вороновой: в момент пожара она была без сознания и даже не смогла выбраться из гримерки. Историки объяснили это алкогольным опьянением. Хотя есть мнение, что кто-то запер ее там умышленно, но эта версия так и не подтвердилась.

— Интересно, — задумчиво ответила Анна. — Вчера подруга угостила меня черноплодной настойкой. После этого мне приснился пожар. Хотя это письмо я прежде не читала.

Полозов молчал и смотрел на нее пристально. Как преподаватель, который уже дал подсказку, но надеется, что студент закончит мысль сам.

— Хотя, возможно, уже читала, — продолжила она. — Но ум не запомнил, а подсознание подкинуло образ. Такое ведь может быть?

— Вы даже не представляете, сколько невероятного происходит прямо у нас под носом.

Анна не успела ответить — лампа над столом вспыхнула ослепительно ярко, будто кто-то открыл дверцу старой печи. Тень Полозова на мгновение вытянулась вверх, распалась на две — и снова стала одной.

Анна резко моргнула.

— Вы это видели? — спросила она.

— Видел, — сказал он спокойно. — Здесь часто рябит.

Он говорил так, словно вспышка света — лишь приветствие чего-то знакомого ему, но ещё незнакомого ей. Анна посмотрела на него — на тёмную радужку, на неподвижную линию плеч, на лёгкую, почти незаметную улыбку, в которой было слишком много смысла, но она никак не могла его считать.

— В прошлый раз вы сказали мне: «Вы ближе, чем думаете». Что это значило? Вы что-то знаете, чего не знают в Институте? Мне бы хотелось как можно скорее закончить эту работу, и если вы чем-то можете мне помочь, я была бы…

— Об обстоятельствах гибели Екатерины Вороновой и ее связях с Вяземскими я знаю не больше, чем известно официальной науке, — сухо ответил он. – Институт подозревает, что именно Вяземские были организаторами пожара. Если бы Екатерина выжила, судьба Российской Империи могла свернуть на совершенно иной курс. Но смогут ли женские письма пролить свет на династический конфликт — я не знаю.

В глазах Анны сверкнуло подозрение. Она выпрямилась и взяла письмо из рук Полозова. К ней вернулся контроль, – как с ней случалось каждый раз, когда в ней просыпался хищный исследовательский интерес.

— Вы переводите тему, Андрей Алексеевич, — строго сказала она. — Все это мне и так известно. Но вы не ответили на мой вопрос.

Полозов широко улыбнулся, будто именно этого и добивался от Анны – жесткости, собранности, профессионализма. Впервые он заговорил с ней не со снисходительностью старшего товарища, а со сдержанным уважением