Она забыла, кто такая - Ева Гуревич

Глава 9. Сон в Выборге

Дом родителей Юры стоял на пригорке, чуть в стороне от дороги. Доски на крыльце всегда поскрипывали на третьей ступеньке, но для Анны этот звук был бальзамом, напоминанием о теплых временах.

Она поймала себя на том, что выпрямляет спину ещё до того, как они остановились. В этом доме её всегда встречали так, будто она никуда и не уходила. Ни развод, ни годы, ни паузы между редкими визитами не отменяли этого странного, почти упрямого ощущения — здесь она по-прежнему своя.

Дверь открылась ещё до звонка.

— Ну наконец-то, — сказала Диана Викторовна с добродушной улыбкой. — Мы как раз чай поставили.

Она пахла домом: тестом, кремом для рук, корицей и кардамоном, которые добавляла в кофе для мужа. Отец Юры, – невысокий коренастый мужчина, от которого Юра взял почти все внешние характеристики, – вышел из гостиной чуть позже, вытирая руки о полотенце. Кивнул Анне, улыбнулся одними глазами и жестом предложил проходить.

В доме было много воздуха и привычных звуков. Где-то тикали часы, на кухне шипела духовка, по радио негромко бормотали вечерние новости. За ужином говорили о простых вещах: о том, что зима в этом году затянулась, о соседях, которые снова что-то не поделили из-за границы участка, о том, что в Выборге весна всегда приходит позже, но зато потом держится дольше. Анна слушала вполуха, иногда кивала, улыбалась в нужных местах, и чувствовала, как это спокойное, нетребовательное внимание постепенно вытаскивает её изнутри самой себя.

После ужина Диана Викторовна ушла на кухню мыть посуду, вежливо отклонив предложение Анны помочь. Отец Юры надел куртку с сапогами и ушел во двор по своим никогда не заканчивающимся делам, без которых дом уже давно бы рухнул.

Юра кивком предложил Анне пересесть к камину, чтобы начать работу. Когда они подъезжали к Выборгу, она сказала, что ей удалось вынести из архива несколько писем.

— Давай посмотрим, что у тебя там, — сказал он негромко.

Анна достала папку и разложила письма на журнальном столике, под тёплым светом торшера. Юра надел перчатки и брал письма одно за другим. Иногда хмурился, иногда задерживал взгляд на отдельных строках дольше.

— Вот здесь, — Анна указала пальцем в конец листа. — Этой строки раньше не было.

— Ты уверена? — спросил Юра, не поднимая глаз.

Скепсис в нём был, Анна чувствовала это. Но он не был пренебрежительным. Скорее осторожным, выжидающим. За стеной послышалось скрежетание железной лопаты по дереву.

— Я в этом уверена так же, как в том, что твой папа сейчас счищает снег с крыльца, — ответила она.

Юра кивнул. Анна показала ему еще несколько писем, которые написаны разными чернилами и с противоречивым содержанием. Когда они закончили, за окном уже стемнело. В доме стало сонно: шаги Дианы Викторовны наверху, негромкий скрип лестницы, щелчок выключателя.

— Ладно, в общих чертах я понял. Остальное посмотрим в понедельник в архиве. А сейчас нам нужно отдохнуть.

Анне постелили на первом этаже, в гостевой. Здесь они с Юрой ночевали, когда приезжали на выходные очень поздно и не хотели будить родителей. Хрустящие простыни пахли мылом и ландышами. Она провалилась в сон почти мгновенно.

***

Комната пахла гарью и розовой водой. За окном шумел дождь, но на подоконнике лежала пыль, как после долгой засухи. Женщина сидела за письменным столом, держа перо. Она не помнила, как сюда попала. Только знала, что должна что-то записать.

Пламя свечи колыхалось, отражаясь в чернильнице. Она посмотрела в окно. На миг ей показалось, что с глянцевой поверхности стекла на нее смотрело чужое отражение. Глаза будто бы ее, но взгляд был страстным, хищным, опасным.

Перо заскребло по бумаге. Сначала — бессмысленные линии, росчерки, будто рука сопротивлялась. А потом — буквы.

«Он сказал, что всё можно исправить, если я останусь. Что круг должен замкнуться».

Она перечитала написанное — и не поняла, откуда пришли эти слова. О ком она писала? Что нужно исправить? В груди мелькнуло чувство, будто когда-то она уже писала это. Только бумага тогда была другая, плотная, с водяными знаками. И стояла не свеча, а причудливая лампа. Но смысл был тот же. Предупреждение.

Она вздрогнула. Воздух в комнате стал вязким, как туман. Кто-то стоял за её спиной, она это точно знала. Она чувствовала взгляд.

— Это ты? — спросила она у темноты.

Женщина будто точно знала, кого надеется увидеть, но не могла вспомнить ни лица, ни имени. Она обернулась — сзади никого не было.

Перо дрогнуло в пальцах. Она опустила его и прижала ладонь к груди. Под пальцами билось сердце. Где-то рядом звучал тихий женский голос, похожий на шепот сквозь воду:

«Это не сон. Это вечность. Главное — не дать ему приблизиться. Он принесет беду».

Она вскочила. Бумага на столе была исписана. Почерк дрожал, искажался, чернила меняли оттенок из строки в строку.

«Мне нужно записывать все, что я вижу и слышу. Я знаю, что это спасет мне жизнь».

Она отступила, почти споткнувшись о край ковра. На миг показалось, что стены комнаты дышат — будто за штукатуркой что-то живое, шепчущее, зовёт. Она с трудом добрела до окна и распахнула створки — дождь врезался в лицо.

Где-то вдалеке загрохотало. Гром или шаги? Голос в голове закричал громче прежнего. Она бросилась к столу, чтобы записать:

«Никому не показывай это письмо. Никто не спасет меня, кроме меня самой. Иначе пламя поглотит всех».

Мир вокруг медленно растворялся — то ли в дыму, то ли во сне. Пламя свечи вытянулось тонкой нитью и превратилось в огненную спираль. В ней мелькнули — улицы Петербурга, лица — чужие, но до боли знакомые. Женщина в пальто, бегущая по мостовой. Мужчина, чьи глаза она уже знала. И тень между ними — тень, похожая на неё саму.

А затем — все как обычно: удушливый запах дыма, пламя на занавесе, которое разрастается, спускается на пол и подползает к ногам, как дикая кобра. Она проживала это много раз. Но не помнила, когда, где и почему.

Каждый вдох обжигал горло, сдавливал легкие. Она пыталась кричать, звать на помощь, но из груди вырывались лишь хриплые стоны. Наконец, она услышала голос и почувствовала руки у себя на плечах. Но она не видела, кто это — глаза были затянуты пеленой дыма и едких слез.