Печать Забытой Эпохи - Эмбер Скай

полках сиротливо стояли глиняные кувшины. Я методично заглядывала в каждый, проводя строгий визуальный аудит: — Горшок с топленым бараньим жиром — граммов семьсот, запах резкий, но без плесени, пойдет в зажарку. — Мешок с перловой крупой — килограммов десять, сухое зерно, жучка нет, это наш стратегический запас. — Мелкий мешочек с серой крупной каменной солью — хватит на месяц экономного расхода. — Пучки сухих трав под потолком: дикий чабрец, перечная мята, немного зверобоя и пучок сухих головок дикого лука-порея. — В углу, в деревянном ларе под слоем сухого мха — полтора мешка мелкой, тронутой морозом репы и пара десятков корней сушеного пастернака.

Никакого мяса, никакой муки высшего сорта, ни капли растительного масла. Но было главное: сложный углевод (перловка), животный жир и натуральные ароматизаторы, способные превратить подножный корм в ресторанное блюдо, если приложить немного технологических знаний.

Я вернулась на кухню, где Агата со страхом ждала моего вердикта.

— Нож мне, — коротко скомандовала я, протягивая руку.

— Батюшки… да вы ж порежетесь, миледи! Ручки-то барские, белые! — запричитала кухарка, но нож отдала безропотно.

Лезвие было тупым, как ребро ладони.

Я огляделась, нашла на подоконнике плоский брусок песчаника, плеснула на него каплю воды из ведра и несколькими точными, выверенными движениями поправила режущую кромку. Металл запел, откликаясь на правильный угол заточки. Отец-инженер с детства вбил мне в голову: тупой нож на кухне — это преступление и гарантированная травма.

Агата смотрела на меня круглыми от изумления глазами, прижав ладони к щекам.

— Смотри и запоминай, Агата, — я взяла мерзлую репу, быстро срезала верхний потемневший слой и принялась методично шинковать плотную мякоть идеальными мелкими кубиками по полсантиметра. — Мороженую репу нельзя просто бросать в кипяток, иначе она станет водянистой и будет горчить, как полынь. Ее нужно карамелизовать.

— Чего сделать, барыня?.. — шепотом переспросила кухарка.

— Обжарить на сильном жару с жиром, — пояснила я, не сбавляя темпа нарезки. Стук ножа о доску зазвучал дробно и ритмично. — Когда сахар внутри репы начнет подрумяниваться, горечь уйдет, останется только сладковатый, насыщенный вкус. Добавь сюда сушеный пастернак — он даст легкий ореховый дух.

Я смахнула нарезанные овощи в глиняную миску:

— Теперь перловка. Крупу мы сейчас быстро промоем в холодной воде, откинем на чистое полотно, а потом — прямо на сухую сковороду. Прокалим зерно до золотистого цвета.

— Калить крупу без воды? — ахнула Агата, всплеснув руками. — Да она ж сгорит, родимая!

— Не сгорит, если непрерывно мешать деревянной лопаткой, — я улыбнулась, чувствуя, как приятное рабочее тепло разгоняет дорожную ломоту в мышцах. — При прокаливании зерно лопается изнутри, крахмал переходит в легкоусвояемую форму, и каша варится в три раза быстрее, приобретая аромат печеного хлеба. Давай сковороду, Агата, и брось пару щепок под котел.

Через десять минут на кухне произошло настоящее чудо.

Резкий, специфический запах старого бараньего сала, брошенного на раскаленный чугун, мгновенно растворился, когда я бросила в шипящий жир растертый в ладонях сухой чабрец и головку дикого лука. Травы отдали маслу эфиры, наполнив сырое помещение пряным, густым духом лесной поляны.

Следом на сковороду отправились кубики репы и пастернака. Они заскворчали, покрываясь аппетитной бронзовой корочкой.

Агата стояла рядом, зачарованно втягивая носом воздух, и в ее глазах блестели настоящие слезы:

— Господи помилуй… Да как же это… Из мерзлой-то репы с салом — и такой дух, будто у столичного графа на пиру!

— Это физика и химия, дорогая моя, — ответила я, засыпая прокаленную, пахнущую свежими тостами перловку в кипящую в котле воду. — И капелька любви к собственному желудку. Теперь отправляем туда овощную зажарку, накрываем тяжелой крышкой и сдвигаем на край очага. Пусть томится на медленном огне минут сорок. А мы пока займемся главным залом.

В этот момент в кухонную дверь с грохотом ввалился Арчибальд.

Старый мажордом тяжело дышал, его синяя ливрея была перепачкана серой пылью, но в руках он с гордостью держал два деревянных ящика, аккуратно расколотых на длинные, сухие смолистые лучины.

— Дрова готовы, миледи! — отчеканил он, по-военному вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Нашел в подвале старые ящики из-под солонины, сухие, как порох!

— Прекрасно, Арчи. Берите лучину, бересту и пойдемте учить старый камин хорошим манерам.

Мы вернулись в парадный зал. Здесь все еще стоял могильный холод, но заколоченные окна уже не казались такими зловещими.

Я подошла к исполинскому порталу, опустилась на одно колено и заглянула в дымоход.

— Смотрите, Арчибальд, — подозвала я мажордома. Старик послушно присел рядом, держа охапку лучин. — Труба здесь высотой метров двенадцать. Внутри стоит ледяной столб воздуха, который работает как плотная резиновая заглушка. Если мы разожжем огонь на поду камина, дым пойдет по пути наименьшего сопротивления — прямо нам в лицо, в зал.

— Истинно так, миледи, — вздохнул старик. — Сколько раз пробовали — весь зал в копоти, а тепла нет.

— Потому что вы грели дрова, а надо греть трубу, — я взяла пучок тонкой сухой бересты, насадила его на длинную железную кочергу, чиркнула кресалом о кремень и раздула огонек.

Береста вспыхнула ярким, коптящим белым пламенем.

Я подняла кочергу высоко вверх, просунув горящий факел прямо в горловину дымохода, под самую заслонку.

Несколько секунд ничего не происходило. Пламя металось, плавя вековую сажу. А затем раздался странный, утробный звук — словно где-то в вышине лопнула тугая мембрана. Воздух в трубе резко прогрелся, возник перепад давления, и пламя с гулом вытянулось вверх, словно его засосало гигантским невидимым насосом.

— Тяга пошла! — ахнул Арчибальд.

— Быстро, лучину на угли! — скомандовала я.

Старик с неожиданной для его возраста ловкостью метнул сухие смолистые щепки на колосники. Пламя мгновенно перекинулось на дерево. Оно затрещало, заплясало, и мощный поток воздуха с ревом увлек весь дым прямо в трубу, не выпустив в зал ни единого серого облачка.

Следом пошли сырые березовые поленья. Обдуваемые мощной струей горячего воздуха, они зашипели, роняя капли закипающего сока, но не погасли. Через пять минут в глубине камина уже бушевало настоящее, жаркое багровое пламя.

И тут произошло то, чего я никак не ожидала.

Едва жар от горящих березовых поленьев коснулся нижней монолитной плиты пода, та самая тонкая геометрическая гравировка, которую я заметила днем, едва заметно налилась тусклым, блекло-изумрудным светом.

Линии вспыхнули и тут же погасли, но от базальтового пола по моим ступням вдруг прошла