Печать Забытой Эпохи - Эмбер Скай

слабая, едва уловимая волна сухого, глубинного тепла. Словно заснувшее под землей исполинское каменное сердце сделало один слабый, пробный толчок.

Я замерла, положив ладонь прямо на каменный выступ портала.

Камень больше не был ледяным. Он жадно впитывал тепло огня и, вопреки всем законам термодинамики, не рассеивал его наружу, а направлял куда-то вглубь кладки, распределяя по скрытым внутренним каналам.

«Он проводит энергию… — ошеломленно подумала я. — Это не просто базальт. Это теплоемкий накопитель невероятной мощности».

— Миледи! — восторженный голос Арчибальда выдернул меня из оцепенения. — Горит! Святые заступники, три года этот камин не дышал, а сейчас гудит, как полковая печь!

— И будет гудеть, — ответила я, медленно убирая руку с теплого камня и пряча вспыхнувший в глазах профессиональный триумф. — А теперь зовите кучера из сторожки. Пора ужинать.

Через четверть часа мы сидели на кухне.

Я наотрез отказалась нести еду в стылый парадный зал: кухня была самым прогретым, живым местом в замке, и тратить драгоценное тепло на соблюдение дворянских условностей сейчас было верхом глупости.

Посреди стола высился чугунок с дымящимся, янтарным кулешом. Каждому досталась глубокая глиняная миска и деревянная ложка.

Кучер — кряжистый мужик лет пятидесяти по имени Савелий — сидел на краешке скамьи, держался скованно и испуганно косился на меня, сжимая ложку в кулаке. Арчибальд застыл за моим правым плечом, намереваясь прислуживать стоя, с полотенцем через руку.

— Арчибальд, сядьте, — ровно сказала я, зачерпнув первую ложку горячей каши.

— Миледи, долг мажордома дома фон Райс не позволяет мне вкушать пищу в присутствии…

— Арчибальд, — перебила я, глядя на него с мягкой, но не терпящей возражений строгостью. — Голодный управляющий — плохой помощник. Если вы сейчас же не сядете и не съедите свою порцию горячего кулеша, я посчитаю это прямым неповиновением хозяйке замка. Садитесь. И вы, Савелий, прекратите дрожать над миской. Ешьте.

Старик сглотнул, дрожащими руками отодвинул деревянный табурет и опустился на него, не веря своим глазам. Агата торопливо плюхнула ему щедрую порцию с горкой.

Первая же ложка заставила всех за столом замолчать.

Это было невероятно вкусно.

Перловка разварилась до нежной, кремовой текстуры, пропитавшись соком пастернака и сладковатой жареной репы. Чабрец и дикий лук дали блюду благородную пряность, полностью замаскировав привкус старого сала, а густой наваристый бульон мгновенно разлился по телу живительным, согревающим жаром.

Савелий заработал ложкой с такой скоростью, что за ушами затрещало:

— Едрит твои лапти… Барыня… Я в лучших столичных трактирах такой сытной и душевной еды не пробовал! Это ж прямо бальзам на душу, а не каша!

Агата сидела красная как маков цвет, смущенно утирая слезы концом платка:

— Кушай, Савелий, кушай на здоровье… Вот ведь как… хозяйка-то наша… сама все придумала, своими ручками…

Арчибальд ел медленно, с достоинством, но я видела, как расправляются его худые плечи, как уходит из глаз смертная, собачья тоска. Еда возвращала этим людям человеческий облик и веру в то, что завтрашний день наступит.

— Слушай меня, Савелий, — обратилась я к кучеру, когда дно чугунка показалось наружу. — Завтра на рассвете ты трогаешься в обратный путь. Лошади отдохнули, накормлены. В Нордтауне зайдешь к старосте или на постоялый двор. Скажешь, что графиня Верадель фон Райс вернулась в родовое гнездо и на следующей неделе готова нанять плотников, кровельщиков и печников на честную поденную оплату.

Кучер вытер усы рукавом и серьезно кивнул:

— Передам, барыня. Слово в слово передам. Народ в долине сейчас без работы сидит, зима на носу, лесопилки стоят. Коли не обманете с платой — к вам мужики толпой пойдут.

— Я никогда не обещаю того, чего не могу выполнить, — отрезала я. — Арчибальд, выдели Савелию на дорогу охапку сухарей и пару печеных реп.

— Слушаюсь, миледи, — старик встал из-за стола, и теперь в его поклоне была не заученная лакейская покорность, а глубокая, искренняя преданность.

Через час замок погрузился в тишину.

Савелий устроился на ночлег в теплой кухне у остывающего котла. Слуги разошлись по своим каморкам.

Я поднялась к себе на второй этаж. В комнате благодаря зажженному камину стало удивительно тепло и сухо. Плотные гобелены надежно держали мороз за стеклами.

Я сняла ботинки, разделась, оставшись в легкой сорочке, и забралась под тяжелую, прогретую перину. Тело гудело от непривычной физической нагрузки, ныли непривыкшие к тяжелой работе мышцы рук, но голова была ясной и спокойной.

За окном глухо шумел северный ветер, швыряя в стены пригоршни колючего снега.

Я закрыла глаза, чувствуя, как где-то глубоко внизу, под тоннами базальта, едва слышно вибрирует проснувшийся каменный монолит.

Завтра предстоял тяжелый день. Мне нужно было спуститься в самые глубокие подвалы и выяснить, какую тайну скрывает этот замок на самом деле.

Глава 4. Тайна подвальных плит

— Савелий уже запрягает, барыня. Лошадки отдохнули, овес захрумкали — к вечеру аккурат до тракта доберутся, если метель снова не закрутит, — негромко проговорила Агата, когда я спустилась на кухню.

Я завязала на затылке тугой узел каштановых волос, закрепив его простой деревянной шпилькой, чтобы пряди не лезли в глаза при работе.

Утренний туалет в холодном замке был краток и суров: ледяная вода из кувшина мгновенно смыла остатки сна, шерстяные чулки надежно защищали щиколотки от сквозняка, а темно-серое платье из плотного сукна, вчера вычищенное от дорожной пыли, снова было подколото снизу на манер рабочего фартука. На ногах — все те же прочные дорожные ботинки из плотной воловьей кожи.

— Доброе утро, Агата. Савелию дорожный узелок собрали?

— А как же! Три печеные репы в чистую тряпицу замотала, сухарей краюху да флягу с горячим сбором чабреца в тулуп ему сунула, чтоб за пазухой не остыло.

Я вышла через боковую дверь во внутренний двор.

Северное утро встретило меня звонким, сухим морозцем. Снег под подошвами больше не раскисал — он слежался плотным, скрипучим настом. Небо над башнями прояснилось до бледно-бирюзовой, почти прозрачной синевы, а верхушки Белых Скал вдалеке ослепительно искрились на первом, пока еще холодном солнце.

Савелий, уже натянувший свой тяжелый брезентовый плащ, проверял упряжь коренастых битюгов. Увидев меня, он стянул с головы лохматую шапку и низко поклонился:

— Спасибо за приют, барыня Верадель. Век доброту вашу помнить буду. Лошади как шелковые, сам отогрелся в кои-то веки.

— Ты главное наказ мой не забудь, Савелий, — я подошла ближе, зябко спрятав ладони в глубокие карманы юбки. —