Рабский ошейник - Юлия Владимировна Буланова

— Холодный душ. Максимально низкая температура.

Ледяные струи обожгли болью.

Ноги подкосились, в глазах вспыхнули черные с алым пятна, и я упала.

— Душ. Тридцать четыре градуса, — рявкнул злой голос моего тюремщика. — Что же ты творишь, дура? Хочешь заболеть?

Я не ответила, а он ворвался в душевую кабину, снова подхватывая меня на руки.

Стало жарко.

И этот жар наполнил меня чем-то. Он был вместо мыслей и эмоций, вместо жизни и ощущения реальности.

Потом ристар переодел меня, демонстративно, глядя в сторону. Но управлялся ловко, что выдавало солидный опыт.

— После этого очаровательного демарша мы можем нормально поговорить? — спросил он, стараясь не выказывать раздражения. Очень старался. В глазах пламя, а голос спокойный. Так странно. Зачем ему сдерживать гнев с вещью?

— Я теперь значительно лучше соображаю. Мир почти перестал быть нереальным. Думать легче.

Мужчина нахмурился и с тяжёлым вздохом сел рядом со мной на постель. Захотелось сжаться в комочек и отползти. Но я осталась на месте. Сопротивление бессмысленно и лишь провоцирует желание наказать, сломать, причинить боль. Я коснулась серебристого металла ошейника. Изящная вещица ответила коротким импульсом, даже не боли, а холода. Предупреждает о том, что трогать его нельзя.

Хватаю обеими руками, в бессмысленной попытке сорвать с шеи эту электронную тварь.

Боль снова обжигает адским огнём. В меня, словно сотню раскаленных иголок вогнали.

Крик сдержать не получается.

— Ты нормальная? — орёт хозяин, отдирая мои руки от ошейника.

— Нет! — ору в ответ, ожидая второй волны электрических импульсов, ну, или хотя бы пощёчины. Но этот жуткий тип вместо того, чтобы рассердиться, как-то весь расслабился и нерешительно улыбнулся.

— Признание проблемы — шаг на пути её решения. Всё будет хорошо.

— Не будет! — меня невероятно бесит эта ложь. Настолько, что хочется вцепиться в смазливую физиономию ристара. Ошейник определяет желание, как потенциально опасное для хозяина и реагирует. Но пока это лишь предупреждение.

— Ладно, совсем всё — не будет, но однажды жизнь перестанет тебе казаться сущим кошмаром. Просто, помоги мне. Или хотя бы не мешай спасать тебя.

— А ты меня спросил, спасатель, хочу ли я вот это всё? — произношу со злостью.

Мужчина прожёг меня яростным взглядом, но постарался ответить, посылая в космос лучи оптимизма и доброжелательности. Фальшью от него несло за пару световых лет. Потому что желание прибить меня читалось вполне отчётливо.

— Ты сама призналась, что сейчас не в порядке. Поэтому не можешь объективно рассматривать данный вопрос. Ты понимаешь, что с тобой происходит?

— Да. Мне больно. Слишком больно, чтобы жить.

Он улыбнулся. Похоже, его порадовало, что мне больно.

— Нет, я рад, что ты осознаёшь свои эмоции. Мне не нравится, когда тем, кто меня окружает, больно. У тебя очень яркая мимика. Но я спросил о другом. Ты понимаешь, что с тобой происходит? Что это острая реакция на ужасные события? Что у тебя туннельное мышление? Что лекарства, которые прописал тебе наш бортовой медик, туманят твой разум?

— Нет. Я сломалась. Совсем сломалась. Вот, что со мной происходит!

— Ты не сломалась. Просто, тебе очень больно и страшно, — твёрдо возразил он. В его голосе была такая уверенность, что мне почти удалось ему поверить.

Почти.

Глава 6

Вард Эндаро

Когда Ранвейг уснула, я, пожалуй, вздохнул с облегчением. Конечно, девушка оказалась намного адекватнее, чем ожидалось. Конечно, она творила глупости, но глупости эти были какими-то безобидными.

Плохо, конечно, что этим она причиняет себе боль, но не выйдет ли хуже, если посадить её на слишком короткий поводок? Простуду можно вылечить. А получится ли вылечить окончательно сломленного человека?

Надеюсь, что я не обманываю себя. Но девчонка кажется мне почти нормальной.

Она позволяет мне побыть в этой иллюзии почти сутки. Но стоит мне расслабиться и утратить бдительность, совершает феерическую глупость. То есть сначала мне так кажется, что глупость. Осознание, что это очень тонкий и холодный расчёт приходит не сразу.

На ошейнике стоит блок, как против убийства, так и против и самоубийства. По отдельности. А если тут всё вместе? Что будет в приоритете? Конечно, первое.

— На что ты рассчитывала? — спрашиваю зло. — Думала окажешься быстрее компьютера?

— Я и оказалась быстрее. Но ты влез, — огрызается Ранвейг из медицинской капсулы.

Да, влез. В последнюю секунду отбил её руку. Как результат — царапина вместо смертельного удара в собственное сердце.

— Ранвейг, я в полной мере осознаю, что ты не в порядке, что ты нуждаешься в помощи, что ты делаешь это потому что тебя переполняет боль. Но так нельзя!

— Ты считаешь, будто понимаешь меня? Ты и представить себе не можешь, что я чувствую.

— А ты понимаешь, что чувствую я? — Ору в ответ. — Я не хочу, не могу допустить, чтобы ты умерла. Потому что я взял на себя ответственность за твою жизнь, за твоё здоровье и благополучие.

Крышка открывается, и девушка злобным вихрем подскакивает на ноги, становясь прямо передо мной.

— А кто тебя об этом просил? Я этого не делала. Мне это не надо. Мне плевать на то, что ты чувствуешь. Я хочу, чтобы ты сдох, — зло шипит она, глядя мне в глаза.

И я мгновенно успокаиваюсь.

— Мне иногда, тоже, хочется сделать что-нибудь нехорошее с теми, кто лезет в мою жизнь, когда их об этом не просят. Но тебе не кажется, что тут ситуация немного иная? Давай попробуем поговорить?

— А мне станет лучше от разговоров? Тэн окажется жив? Я забуду тот взрыв, который его убил? Я забуду то, что со мной делали? Или ты хочешь послушать, как именно они со мной развлекались? Я могу рассказать. Как это делал первый. Он, кстати, был почти нежен. Всё закончилось быстро. И душил он меня совсем чуть-чуть. Я даже дышать могла. Иногда. Или хочешь в подробностях узнать о том, как меня пустили по кругу? Их было пятеро. И одним разом они не ограничились. Хочешь подробностей? Рассказать, что они делали, говорили? Или, может быть, ты желаешь послушать о том, какую боль я испытала с каждым? Она была разной. Рассказать?

Меня замутило.

Захотелось заткнуть уши и сбежать.

Конечно, я понимал, что с ней произошло. Но не хотел об этом думать. Вернее, думал, как о свершившемся факте. Это уже случилось. Это нельзя изменить или исправить. Надо забыть и жить дальше. Какой смысл вникать во всю эту грязь?

Я не хотел думать об этом, чтобы не чувствовать себя грязным.

А она не