Демон-раб. Моё сладкое подчинение - Месса Лина

Дорен снова пошел на Елеанну.

— Живой брать только ее, — повторил он почти шепотом. — Остальных резать.

— Ты чересчур самоуверен для человека, выбравшего не ту сторону, — бросила Елеанна и шагнула вперед сама.

Грязно, неправильно, мало похоже на фехтование. Она подставила под лезвие уже раненую руку, поймала его запястье, а второй ладонью вжала в щеку Дорена кольцо с солью. Кожа зашипела. Мужчина выругался и на миг потерял концентрацию.

Этого Каэлену хватило.

Он буквально смел Дорена. Ударил плечом, впечатал в колонну, вырвал один кинжал и этим же кинжалом загнал под ребра. Дорен попытался что-то сказать, но Каэлен придавил ему горло предплечьем и провернул лезвие глубже.

— Живой брать только ее? — переспросил он глухо. — Поздно.

Дорен сполз по колонне, оставляя на мраморе темную полосу.

Последние двое нападавших, видя, как стремительно редеют их ряды, попытались уйти через зимний сад. Один добежал до разбитой рамы, но Равель, не моргнув глазом, снял его выстрелом в спину из подобранного арбалета. Второго настигла уже недобитая тварь, обезумевшая без привязки. Она вцепилась ему в плечо, повалила в грязь под осколками и рвала до тех пор, пока Каэлен не добил обоих одним ударом.

Все кончилось так же внезапно, как началось.

В галерее стало слышно, как с мокрых листьев капает вода. Где-то у дальней стены стонал раненый. Один из дворцовых стражников сидел на полу, прижимая ладонь к рассеченному бедру, и ошалело таращился по сторонам, видимо, не в силах поверить, что еще жив.

Елеанна медленно выпрямилась. В правой руке дрожала сломанная шпилька. Левый рукав набряк кровью. Под ногами хрустели лепестки лилий, осколки стекла и черная слизь.

— Все-таки еще одно нападение, — произнесла она, переводя дух.

Каэлен уже стоял рядом.

Он окинул ее быстрым, цепким взглядом, задержавшись на разрезе на руке.

— Ты ранена.

— Благодарю, я в курсе.

— Сильно?

— Недостаточно, чтобы испортить вечер окончательно.

Он коснулся ее плеча, потом запястья, будто проверяя, не держится ли она на одном лишь упрямстве. Елеанна хотела отмахнуться, но в этот миг под сводами раздался глухой треск.

Все замерли. Один из черных знаков на полу, который она не успела погасить, вспыхнул вновь. Из трещины полезла тонкая темная нить, за ней вторая. Они тянулись к саду. К воде. К корням. Гардериус Кронтон заразил и это место.

— Уходим, — отрезал Каэлен. — Немедленно.

Равель подхватил выжившего стражника, второй человек Имвер помог с другой стороны. Елеанна шагнула сама, но под ногами вдруг повело — напряжение схлынуло слишком резко. Каэлен заметил это в тот же миг.

— Даже не думай, — предупредила она.

— Поздно.

Он подхватил ее на руки прежде, чем она успела возмутиться всерьез. Мир качнулся, запах крови, дождя и его разгоряченной кожи стал невыносимо близким. Елеанна стиснула зубы.

— Я могу идти сама.

— Можешь, — согласился он. — Но не будешь.

— Каэлен.

— Потом.

Снаружи, в восточном дворе, их уже ждали люди дома Имвер. Равель успел подать сигнал. Две кареты, шестеро верховых, лекарский ящик, сухие плащи и та особая, напряженная готовность, какая бывает лишь у тех, кто знает: если матрона выходит из Совета в крови, вопросы задают после.

Елеанну усадили в карету не сразу. Каэлен сперва сам осмотрел ступени, крышу, даже углы обивки — будто ждал, что из бархата полезет еще одна тварь. Лишь после этого позволил ей сесть. Сам устроился напротив, не сводя с нее глаз, пока Равелю перевязывали плечо прямо у дверцы.

Карета тронулась.

Только теперь Елеанна ощутила, насколько вымотана. За окнами мелькали мокрые дворы, темные арки, чаши с переливчатой водой. Эльдория шумела за пределами стен, но сюда этот шум доносился уже глухо. Внутри кареты было тесно от молчания, крови и незатухающей ярости.

Каэлен сидел, уперев локти в колени, и смотрел на ее разрезанный рукав с таким выражением, будто лично винил ткань в случившемся.

— Только не начинай, — бросила Елеанна.

— Я еще ничего не сказал.

— Зато думаешь слишком громко.

Он поднял взгляд.

— Я думаю, что надо было сворачивать Дорену шею медленнее.

— А я думаю, что ты излишне падок на эффектные жесты.

— После сегодняшнего дня я заслужил хотя бы один.

Елеанна хотела ответить колкостью, но вместо этого откинулась на спинку. Боль стала вязкой, тупой. В волосах застряли стеклянные крошки. На щеке засохла кровь — она уже не знала, чья.

Каэлен потянулся и большим пальцем стер кровавую полоску с ее лица. Движение вышло чересчур бережным для человека, который четверть часа назад ломал людям кости в дворцовом коридоре.

— Что? — спросила она тихо.

— Ничего.

— Врешь.

— Я думаю, — выдавил он после паузы, — что Совет оказался не самым утомительным местом за сегодня.

Елеанна посмотрела на него и вдруг коротко, по-настоящему устало усмехнулась.

— Вот теперь это похоже на правду.

Карета качнулась на повороте. За окнами мелькнули ворота дома Имвер. И лишь когда дворцовые стены остались позади, их наконец накрыла поздняя, глухая тишина возвращения.

Дом Имвер встретил их тишиной.

Не мертвой, какая повисает после беды, когда стены, кажется, прислушиваются к шагам и ждут нового удара, а иной — глубокой, поздней, почти сокровенной. Такая тишина опускается на большие дома лишь под утро, когда слуги разогнаны по углам, огни притушены, а дневной шум осел в камне вместе с пылью и отзвуками чужих голосов.

Каэлен внес Елеанну в ее покои с таким видом, будто все происходящее не подлежало обсуждению. Она могла бы снова возмутиться, потребовать поставить ее на ноги, напомнить, что способна ходить сама. Но сил спорить не осталось. Да и, если быть честной с собой хотя бы наедине, после всего пережитого ей впервые не хотелось никому ничего доказывать.

Он опустил ее не на постель, а на низкую кушетку у окна. За стеклом по-прежнему шелестел дождь. В узких каналах вдоль стен струился жидкий свет, роняя на пол и портьеры мягкие серебристые блики. Где-то в глубине покоев едва слышно журчала вода.

Каэлен отвернулся к столику с лекарскими принадлежностями так поспешно, словно боялся, что один лишний взгляд на нее закончится вовсе не перевязкой.

Елеанна невольно усмехнулась.

— Ты ведешь себя так, будто я вот-вот грохнусь в обморок и умру от пустяковой царапины.

— Не льсти себе, — отозвался он, беря воду и настой. — От одной царапины ты, боюсь, переживешь