Свирепая одержимость - Мила Кейн

— А разговор можно закончить словами «с наилучшими пожеланиями»? Потому что, по-моему, он только что именно так и сделал, — сказал Маркус.

Я усмехнулся.

Дом был забит до невозможности. Я пробрался на кухню, где в ведрах с наполовину растаявшим льдом стояли еще напитки.

— Боже мой, ты ведь Броуди Синклер? — спросил кто-то сбоку.

Я потянулся за бутылкой пива.

— М-м, большую часть времени, — пробормотал я, открывая бутылку и делая глоток.

У моего плеча стояли две девушки. Снова хоккейные зайки? Девушки, которые обожали команду и ее игроков, охотно предлагали себя на вечеринках и в целом вели себя как неофициальный фан-клуб. Та, что была в библиотеке на прошлой неделе, оказалась особенно настырной. Она так решительно хотела перепихнуться, что я бы не удивился, узнав, что у нее с кем-то заключено пари, кто первым заполучит новеньких хоккеистов.

Нет ничего приятнее, чем чувствовать себя трофейным перепихоном. Разве что терпеть внимание охотницы за деньгами. Уж в этом я разбирался лучше, чем в чем-либо другом. К сожалению, похоже, от этой проблемы невозможно избавиться, как бы тщательно ты ни пытался от нее защититься, раз уж мой отец только что женился на одной такой.

— Можно выпить с тобой? — спросили девушки.

— Не знаю, можно? Разве мы не этим прямо сейчас занимаемся? — сухо спросил я.

Девушка захихикала, будто я пошутил.

— Мы раньше видели твоего брата, но он, похоже, не особо хотел общаться с новыми людьми, — сказала одна из них.

Я кивнул.

— Вне льда он плохо ладит с окружающими, да и на льду тоже редко. Лучше не попадайтесь ему под руку.

— Значит, ты более общительный брат? — Одна из девушек придвинулась ко мне и коснулась моей руки.

Я отдернул ее и отступил. Непрошеные прикосновения, мать их, бесили меня до невозможности. Я моментально выходил из себя, когда люди считали, будто имеют право на мое время, внимание или тело. Побочный эффект жизни, в которой у меня почти не было ни контроля, ни свободы, к сожалению, и в ближайшее время изменить это я все равно не мог.

— Едва ли, — пробормотал я, и тут, к счастью, от необходимости продолжать общение с хоккейными фанатками меня спасло настоящее божественное вмешательство. Обычно оно принимало форму ураганов, торнадо и цунами, но мое явилось в виде пошатывающейся фигуры, которая врезалась в стол, опрокинула почти все бутылки и впечаталась мне в грудь.

— Смотри, куда идешь! — Хоккейные зайки запаниковали из-за промокшей одежды.

Девушка, потому что нарушителем этого неловкого разговора, несомненно, была девушка, отшатнулась, а я попытался помочь ей выпрямиться.

Стоило ей поднять на меня затуманенный взгляд, как я узнал её.

Она. Девушка из библиотеки. Гребаная подглядывающая извращенка. Та самая, с идеальным прицелом, которая имела наглость рассмеяться, когда угодила мне в голову пачкой салфеток. Хотя прошла уже неделя, она так и не выветрилась из памяти, застряла в ней, словно камень в ботинке. Может, потому, что она так завороженно смотрела, как я кончаю, не упуская ни единой детали. Смотреть кому-то в глаза в момент оргазма я себе не позволял. Это было слишком интимно и могло все усложнить. Могло привести к привязанности. Поэтому, глядя этой девушке в глаза, пока из меня выплескивалась сперма, я нарушил правила. А я не нарушал свои правила. Никогда. Это была ее вина. Ее и ее притягательных глаз.

Она моргнула, глядя на меня глазами необычного фиолетово-голубого оттенка. Сейчас взгляд был расфокусирован, а вокруг глаз размазалась черная подводка.

— Сам смотри, — невнятно пробормотала она и, пошатываясь, ушла.

Я проводил ее взглядом. Она была пьяна в хлам и, судя по всему, такая же грубиянка, какой была в библиотеке. Внутри зашевелился гнев. Я терпеть не мог, когда люди напивались до такого состояния. Внутри нарастало какое-то смутное, пока еще беспричинное раздражение.

Она вышла через двойные двери в конце комнаты на переполненное патио, и я потерял ее из виду.

— А вот и ты. — Я заметил своего близнеца, сидевшего в темном углу и наблюдавшего за вечеринкой так, словно находился в зоопарке и слушал особенно скучную лекцию.

— Мы можем уйти? — сразу спросил он.

— Еще нет. Ты хоть с кем-нибудь разговаривал? Здесь команда «Геллионов», — добавил я.

Кэл кивнул.

— Я видел, как ты с ними разговаривал. Похоже, ты завел достаточно друзей за нас обоих. — Он бросил на меня взгляд, ясно давая понять, что прекрасно знает, насколько «хорошо» прошла моя беседа с будущими товарищами по команде.

— Пойдем на улицу, подышим свежим воздухом, — сменил я тему и потянул его за худи, заставляя подняться.

Он нехотя вышел со мной на патио. В бассейне было полно народу, люди то залезали в воду, то выбирались наружу, некоторые прямо в одежде. Кто-то жарил бургеры на гриле, а музыка здесь звучала не так оглушительно.

Кэл растворился в тени бассейна. Я допил посредственное пиво и поставил бутылку.

Вот оно, значит. Квинтэссенция американской студенческой жизни. Пожалуй, я мог понять ее привлекательность, для других, конечно. Не для меня. Для меня время детских обрядов взросления давно прошло, закончившись еще в тринадцать, когда отец решил, что из нас с близнецом именно я возьму на себя управление компанией. В тот день мы стояли у свежей могилы, и я попрощался с детством. С того момента у моей жизни была одна цель, отточенная правилами, уроками и наказаниями, которые превращали меня в того мужчину, каким я стал сегодня.

Замену моему отцу.

Шум у бассейна привлек мое внимание. Люди забрались на крышу домика у бассейна. Всегда отличная идея, когда вокруг льется море алкоголя.

И тогда я увидел ее. Девушку из библиотеки.

Пошатываясь, она забралась наверх и подошла к краю. Люди подначивали друг друга прыгнуть в бассейн. Высота сама по себе была не такой уж опасной, но стоило добавить алкоголь, и опасным становилось все.

Она покачнулась на краю. Остальные передумали прыгать.

Она прыгнет.

Пьяная девушка посмотрела вниз, на синюю воду. Казалось, та ее заворожила. Я обнаружил, что не могу отвернуться. Это напряжение родилось еще в детстве, когда мне приходилось смотреть, как близкий человек слишком много пьет, слишком много нюхает, глотает слишком много таблеток и разрушает себя, пока не остается ничего. Ее не стало в восемнадцать.

Что-то в этой девушке задело старые раны. Те, о